«Дар ядовитого слова»

Услышал по телевизору, что у нас в стране от домашнего насилия в год умирает четырнадцать тысяч женщин

Муж хлестал меня узорчатым, Вдвое сложенным ремнем. Анна Ахматова Услышал по телевизору, что у нас в стране от домашнего насилия в год умирает четырнадцать тысяч женщин. То есть их просто убивают дома, в семье – мужья, отцы, сыновья и дочери. Показывали кадры оперативной хроники: привычно страшные – из семей алкоголиков, необъяснимо ужасные – из обычных, нормальных семей. Я не знаю, почему эти последние вызывают особенный ужас: остатки ужина на столе, грязная посуда, которую не успели собрать, когда разразился скандал, забившийся в угол детской комнаты – с рисунками на стенах, с «невредной для здоровья» сосновой мебелью, игрушками на полочках – ребенок, фотографии со свадьбы: она – в кринолине, он – в сером костюме с белой гвоздикой в петлице, домашний кинотеатр с караоке, под которое упоенно пели на семейных праздниках… И что-то бугристое и неживое под простыней на носилках, что еще совсем недавно было мамой, хозяйкой, женой, немного раньше – любимой девушкой, еще раньше – веселой симпатичной девчонкой, с которой познакомился на дне рождения у приятеля, еще раньше – студенткой, школьницей, малышкой в детском саду, свертком в коляске, счастливым ожиданием… Возможно, об этом думает преступник, согнувшийся на стуле пополам, вжавший лицо в колени, интуитивно пытаясь сложиться снова в младенца, под защиту материнского тела, чтобы снова быть чистым, чтобы начать жизнь сначала… Когда их – этих странных преступников – спрашивают, почему так произошло, они, как правило, не знают, что ответить: так, слово за слово, поругались, она как будто добивалась, как будто нарочно меня злила своими подковырками, своими вечными насмешками, что я, мол, ничего не могу, денег вечно нет, она должна все сама, все люди как люди, одни мы как бомжи, не можем даже на море ребенка вывезти, а я только и знаю, что телик по вечерам смотреть, прямо как мой отец, такой же был никчемный… вот, когда про отца она так сказала, я ее ударил… Социологи констатировали, что за последние годы размеры регулярного домашнего насилия возросли по сравнению, скажем, с советским временем, в разы, а информация о том, что дома кто-то кого-то регулярно избивает, доходит до соответствующих организаций только в крайних случаях – в случае смерти или тяжких ранений. Естественно, люди не хотят выносить сор из избы. Только потом выносят их самих. Возросший уровень агрессии психологи объясняют комплексом больших городов – когда все разъединены, дети растут индивидуалистами, не способными принимать других людей такими, какие они есть. Плюс нервозность нашей жизни, скорость поступления информации такова, что люди не успевают ее «переварить», плохие новости (взрывы, наводнения, подорожание, пожары и т. д.), агрессия окружающих в общественных местах и т. д. И что, все это приводит к тому, что мы отпускаем себя, мы, вчера еще нормальные люди, которые в мыслях не могли представить себе, что можно ударить женщину, сегодня готовы убить? Мне кажется, что проблема лежит глубже. Мы все готовы осудить человека, занимающегося рукоприкладством, потому что на фоне синяков и переломанных костей психологические увечья не так заметны. Но ведут они в конечном итоге сначала к синякам, а потом и к убийству. Простой пример из жизни детей. Один – силач и забияка, колотит весь класс почем зря, все его боятся, никто слово ему поперек не скажет, пока не появляется другой – какой-нибудь хилый очкарик, который однажды сказал силачу и забияке нечто такое, после чего тот не просто решил не бить новичка, а даже стал его телохранителем. Мы недооцениваем силу слова. Слова могут бить больнее кулаков. Человек, который владеет даром ядовитого слова, может довести другого человека, во-первых, до нервного расстройства, во-вторых, до убийства, в-третьих, до самоубийства, и, наконец, почти всегда такие люди психологически калечат своих детей. И здесь круг замыкается. Потому что ребенок, выращенный родителем, который все время оказывал на него психологическое давление: говорил, что он неудачник, что он тупица, что он ничего никогда не добьется, что он некрасивый, смешной и т. д., контролировал все его поступки и потом высмеивал или придавал их огласке, - этот родитель создает для своего ребенка модель поведения на всю жизнь. Это несчастное создание, вырвавшись из родительского плена, или сам станет тиранить своих близких, или будет вечной жертвой. Я не говорю, что из всех жертв родительского авторитаризма получаются мазохисты или садисты. Хотя… Хотя у меня была одна знакомая пара. Мы вместе однажды ездили отдыхать на юг и жили в соседних номерах… Каждый вечер у них начинался с дикой ругани, причем инициатором была женщина. Она «разогревала» мужа до такой степени, что он сначала давал ей пощечину, потом уже просто бил, а потом они занимались любовью на самых высоких оборотах. Утром они ворковали как голубки, он делал ей уксусные примочки, а она уже готовила новую вечернюю атаку. Однажды мы с ней разговорились по душам, и она мне рассказала, что отец всегда бил ее – за плохие оценки, за дерзость. Мать считала ее дурнушкой, да еще и глупенькой. Я думал, что теперь она ненавидит их, но оказалось – наоборот. Зажмурившись, она сказала, что родители всегда были для нее образцом для подражания, они – самые лучшие люди на земле и только им она может по-настоящему открыть свою душу. А что же ее муж, его-то она любит? Да, она его обожает, правда, вначале у них были некоторые сложности, потому что он был слишком похож на… меня! Я потрясенно уставился на нее и увидел, как ее глаза загорелись нехорошим огнем, при этом она улыбалась, отставив руку с сигаретой, и только пальцы второй руки начали выбивать первые аккорды по столу. Выдержав паузу, она начала говорить: «Вы были совсем одинаковые, чистенькие мальчики из профессорских семей, где никто слова в простоте не скажет, где все лицемерят, все якобы друг друга обожают, а на самом деле – терпеть не могут, все эти фальшивые разговоры о литературе, искусстве, все эти якобы труженики, которые за всю свою жизнь гвоздя в стену не забили, зато получали квартиры и дачи, а простые люди в это время не могли купить детям фрукты…» Она говорила, и я чувствовал, что внутри меня что-то закипает… Не то чтобы я как-то обиделся на эти ее слова – я уже давно вышел из того возраста, когда это могло меня задеть, просто атмосфера буквально за пару минут накалилась. Она была бледна, как мел, сверлила меня глазами, в которых не осталось ни капли кокетства, барабанила пальцами по столу, и тон, тон, каким она все это говорила, был подобен тону бормашины, вгрызающейся не в зуб, а прямо в мозг. Ее необходимо было остановить. Но она продолжала, она говорила все более и более обидные вещи, все более и более заводясь… И в какой-то момент я вдруг понял, что сейчас ее ударю. Но, слава Богу, я сразу же вспомнил, что я это где-то уже видел, вернее, слышал – я вспомнил ежевечерний крик из-за стены, кричал мой друг, ее муж, а между этими выплесками слышался вот такой же негромкий, изводящий зуд бормашины… И я просто рассмеялся ей в лицо, я взял ее за руку и сказал, что она во всем права и теперь я это понял. У нее словно сложились крылья на лету, лицо пошло красными пятнами, глаза потухли, она вся как-то съежилась, а потом - зарыдала… Когда мы с ней встретились случайно в метро через несколько лет, она была давно разведена, другого мужчину найти так и не смогла, а мне под конец сказала: «И это ты был во всем виноват. Ты разрушил мою жизнь». Я пожал плечами, потому что в душе был уверен, что спас ее от неминуемой смерти, а моего друга – от тюрьмы. Потому что никто ни в чем не виноват. Если мы будем перебирать, кто занес в человеческую природу эту отраву – желание мучить друг друга, то, переходя от курицы к яйцу, а от яйца к курице, доберемся до Авеля и Каина, а потом и до Адама и Евы. Дурную закономерность надо просто прерывать и начинать жить с чистого листа. Если самому это сделать трудно – идти к психологам. Если все не так страшно, то просто тренировать добрые эмоции – об этом мы уже говорили когда-то – улыбаться людям, пытаться понять, почему они поступают так – может, их кто-то обижал в детстве, гасить собственную агрессию, не выдавать ее в пространство. И пространство будет благодарно.