«Остров Пасхи»

В этом году я решил не ходить на Пасхальную Всенощную в ближайшую к дому церковь

«Эти зайчики и крашеные яйца напоминают мне жизнь на большом океанском пароходе, когда неделя за неделей видишь лишь небо да воду, соленую пустыню; комфортабельность обстановки лишь поверхностно позволяет забыть об окружающих ужасах, но в глубине души по-прежнему гложет тайный страх… Я узнаю и здесь тот же дух, с каким на борту такого ковчега свято отмечают все праздники на суше./…/ На суше сегодня как будто Пасха?» Томас Манн «Волшебная гора» «…И мы тоже празднуем, как умеем, мы тоже люди…» — продолжал болтливый гуманист из знаменитого романа Томаса Манна. В этом году я решил не повторять опыт предыдущих лет, когда мы ходили на Пасхальную Всенощную в ближайшую к дому церковь — маленький старинный храм, при всем желании не в состоянии вместить всех страждущих ни на Пасху, ни на Рождество, справляющийся со своими обязанностями лишь на «невсенародные» праздники. Был этот опыт интересен с точки зрения единения со всеми, когда стоишь тесно зажатый в толпе, страстно желающий только одного, чтобы от твоей свечки не вспыхнул угол платка впереди стоящей женщины, а тебя в свою очередь не подпалили бы сзади, силишься расслышать слова из хрипло вопящего громкоговорителя, чавкаешь по кладбищенской грязи, идя под похоронный колокол крестным ходом, косясь на выхватываемые отблесками свечей овальные портреты на памятниках, завистливо следящие за тобой мертвыми глазами, и где-то на середине пути уже слыша от дверей храма радостное «Христос Воскресе!», понимая, что к тебе это еще не относится — ты еще здесь, среди смерти, покосившихся могильных оград и свинцовых лиц, ты еще слышишь лишь треск коптящей на ветру свечи, и на руку тебе капает горячий воск… А когда доходишь до площадки перед храмом, здесь уже вовсю народное гулянье: откуда ни возьмись появились дюжие молодцы с разбитыми носами и квадратными лбами, они тут же на ходу откупоривают и разливают шкалики, хрустят огурцом, кто-то в кустах уже разводит костер и ставит на угли шашлык, вот уже пьяные песни заглушают рев громкоговорителя, и мы торопимся домой. Толпа не расступается, мрачно смотрит на тебя, сжимая в руках еще теплящиеся огарки, и их тяжелые взгляды напоминают взгляды мертвецов на могильных памятниках… В этом году я поехал в храм Святой мученицы Татьяны при Московском университете, поехал, как домой, — преподавал в Университете девятнадцать лет. И попал точно — домой. Приехал рано, служба еще не началась. На первом этаже купил в лавке свечу с колпачком, увидел, что в отдельной комнате накрывают столы, в вестибюле на втором этаже повесил на вешалку куртку, оглянулся — у колонн по-турецки сидели девчонки-студентки в платочках и читали Библию, дети играли в специально устроенном для них уголке с ковром и игрушками, кто-то ходил и ставил свечки к иконам, женщина у алтаря читала вслух Деяния апостолов… Так я и пробыл там несколько часов пасхальной службы, словно в гостях в давно забытом родном углу — было ощущение тихой благостности и покоя, отрешенности от мира сего, когда шли по Моховой за хоругвями, а рядом крадучись шуршали машины, душевного подъема, когда грянул хор «Христос Воскресе» и вспыхнули все огни в храме, священник воздел руки в серебряных одеяниях к небу и замер, словно ощутив сошествие святого духа; и, наконец, было настоящее чувство единения всех и вся. Но в этот раз не потому, что все были тесно прижаты друг другу, а скорее наоборот — никто не касался даже плеча соседа, даже края его одежды, когда выходили на Крестный ход, никто не продавливался, торопясь, в двери (я помню, как несколько лет назад мы были на пасхальной службе в Донском монастыре с маленькой тогда еще, десятилетней дочкой, как толпа с утробным гулом ускорялась в воронке, затягивающей нас всех в двери, уже слышался треск одежды и тихие охи старушек, и жена изо всех сил выставляла вперед руки, чтобы уберечь ребенка от этой приближающейся молотилки…), если кто-то хотел пройти ближе к алтарю, его безропотно пускали, стараясь отойти дальше, чтобы всем хватило места, все были внимательны друг к другу, но никто ни за кем не следил… Этот удивительный парадокс потряс меня когда-то в Лондоне. Я знаю, что в наше время всем уже надоело сравнивать Россию с Европой. Все уже давно убедились, что и в Европе есть свои недостатки, но и достоинства ее тоже никуда не делись. Поэтому я позволю себе вспомнить, как, приехав в Лондон, первый день на улицах я ощущал себя невероятно комфортно, как будто я, идя по Гайд-парку, Оксфорд-стрит или Стренду, одновременно нахожусь у себя дома, на диване, защищенный от посторонних глаз. Прошло некоторое время, пока я сообразил, что никто за мной не наблюдает, никто не смотрит мне в лицо, идя навстречу, никто не сверлит меня взглядом, если я задерживаюсь в узком проходе, мешая пройти другим, никто не оглядывается на меня, если дождь уже кончился, а я все еще иду с раскрытым зонтом… Никто ни на кого не смотрит, но все очень внимательны: я бежал к автобусу, стоящему на остановке, а перед его дверями неторопливо складывал зонт мужчина в длинном пальто. Он уже повернулся, чтобы зайти в автобус, но, увидев (хотя не смотрел) бегущего меня, тут же посторонился и еще и сделал жест рукой: «Прошу!» В лондонском метро в час пик на меня не лег ни один из едущих рядом со мной в вагоне людей — мы стояли очень близко, но каждый старался не касаться никого и никоим образом ему не мешать. Поездив по Европе, я заметил, что такая манера поведения свойственна практически всем европейцам, ну за исключением, может быть, итальянцев, и думал, что, к сожалению, в России, проходя через мотающиеся двери в метро, не принято их придерживать, ни перед женщиной, ни даже перед ребенком. Теперь я вижу, что ошибался! Бытовая культура — индикатор состояния души общества. Когда общество нездорово, бытовая культура в плачевном состоянии. Принципы нормальной коммуникации основаны во многом на христианском отношении человека к человеку. Поэтому, как бы ни складывались экономические и исторические предпосылки в каждом отдельно взятом государстве — люди везде одинаковые: они могут по-разному одеваться и бытовая культура может быть другой — перефразируя Фицджеральда, возможно, «не все люди на свете обладают теми преимуществами, какие были у них»… Несколько тысячелетий истории привели европейцев к органической демократии (назовем это так), привели к естественному, как само собой разумеющемуся, уважению личности: каждый — и ты тоже — имеет право на свою точку зрения, на свою частную жизнь. Наша история шла по пути усиления авторитаризма, который рождает не что иное, как инфантилизм, желание, чтобы за тебя все придумали и понесли бы ответственность, если что не так. И стойкое ощущение, что ты ничего не решаешь и от тебя ничего не зависит. Поэтому мы «непонимающи и бессердечны, как дети» (Дж. Барри «Питер Пэн») и для нас не существует «ближний» (тот, кто стоит с тобой локоть к локтю в метро и даже в церкви, сидит напротив на работе, платит перед тобой в кассе и т.д.). И это было всегда, в том числе и до 1917 года, когда была разрушена церковь. Но времена меняются, ребенок взрослеет, возможно, он скоро поймет, что не так уж и плох, что он такой же, как все, а все — такие же, как он, и что теперь можно двигаться дальше… Тогда, на Пасхе в университетской домовой церкви я увидел, что все может быть по-другому — и какое счастье, что это открылось мне именно на Пасху! Потому что, раскрашивая яйца, покупая или выпекая куличи, мы словно режем жертвенного барашка, забыв, для чего мы это делаем. И главное, забыв, кто был этим барашком. Мы несем жертву в церковь, считая, что это спасет нас от пучины, что обряд спасет нас. На самом деле честнее поступает тот, кто не печет, и не красит, и не идет в церковь — раз он не знает и ему все равно, что за барашек был принесен в жертву, стоит ли делать вид? Но если мы знаем, что кровь того барашка каждый раз смывает все наши грехи, чтобы мы могли, были в состоянии жить дальше, а не расплачиваться до скончания веков, не съедать свою душу бесконечным самобичеванием, могли создавать, созерцать, а не разрушать — потому что тот, кто несчастен, делает несчастными других, — если мы знаем об этом, то мы должны жить в состоянии Пасхи всегда. Для нас это не должно быть уникальным, раз году повторяющимся обрядом, каких много: Рождество, 8 Марта и т. д. Пасха не должна быть островом, на котором раз в году наступает рай. Она должна быть Годсваной, мировым океаном, Вселенной! В конце концов, Христос воскрес уже два тысячелетия назад — у нас было столько времени, чтобы научиться пользоваться этим даром — быть прощенными… «Авторская программа Владимира Якименко «В поисках смысла» выходит на KM TВ каждую пятницу. С уже вышедшими передачами вы можете ознакомиться здесь».