Стоит ли ожидать диктатуры?

Любая власть, пожелавшая установить в современной России режим диктатуры, сразу же обнаружит, что в её арсенале попросту отсутствуют инструменты, посредством которых можно осуществлять масштабное насилие и кого-то к чему-то массово и грубо принуждать

Нарастающий все последние месяцы вал запретительных мер со стороны государства предсказуемо актуализировал давние пророчества о диктатуре. Исходили они изначально, правда, почти исключительно от либералов, но неуверенность, нервозность ощущается сегодня всё больше уже и в кругах государственников-лоялистов, поддерживавших прежде решения высшей власти почти во всём, но теперь недовольно бурчащих о вреде “запретунства”.

При беглом взгляде на действительность может создаться впечатление, что мрачные предостережения действительно сбываются. Полное угасание всякой политической активности, несущей в себе хотя бы намёк на оппозиционность (причём даже не важно, с каких позиций), блокировки Интернета, усиливающийся административный и цифровой контроль – всё это, безусловно, свидетельствует об ужесточении политического режима. Причём по меркам даже 10-х годов XXI века неслыханном. Как говорится, “камо грядеши”? Действительно ли нас в скором будущем ожидает полноценный тоталитаризм со всеми его укоренившимися в сознании обывателя атрибутами в виде закрытия всех негосударственных СМИ, волн арестов, концлагерей, массового отупения и всеобщего страха? Или…

Прежде чем перейти к ответу непосредственно на этот вопрос, следует честно признать, что условия, в которых оказалась (а точнее - во многом сама себя в них загнала) верховная власть в России, действительно вынуждают её “завинчивать гайки”. Продолжающаяся пятый год СВО, которая очевидным образом имеет тенденцию к разрастанию, усиливающиеся воздушные атаки на предприятия и регионы, угроза морской блокады балтийского побережья, падение показателей производства и ухудшение уровня жизни населения – всё это в сумме, разумеется, объективно подталкивает Кремль к применению всё более жёстких мер. И чем дальше – тем больше. Реальность всякой войны такова, что она всегда требует от руководства воюющей страны не демократизации, а мобилизации. Если, конечно, оно сохраняет волю к борьбе и не желает капитулировать.

Однако даже вроде бы напрашивающийся режим диктатуры может быть по своему содержанию абсолютно разным. И на деле – продолжи события развиваться в существующем направлении – он будет не таким, каким его представляет себе среднестатистический российский обыватель, не заставший в силу возраста реальную диктатуру первой половины – середины XX века, но зато начитавшийся в его конце всяких либеральных “разоблачений”.

Да, совокупность внешних и внутренних факторов действительно вроде бы благоволит формированию в нашей стране такого режима, который можно будет счесть тоталитарным и диктаторским. Но вместе с тем на сегодняшний день отсутствуют базовые условия для того, чтобы подобного рода режим в России действительно возник.

Диктатура – это не просто пакет законов запретительного характера, который, соблюдая нормы формального права, принимает власть. И не просто авторитарный руководитель, находящийся во главе государства долгий по историческим меркам срок.

Диктатура, как следует из определения, – это власть, основанная на прямом насилии, на прямом принуждении широких социальных групп и слоёв при очевидном пренебрежении даже действующим формальным законом.

Суть вопроса заключается не в том, что власть, имея в руках все практические возможности для осуществления прямого и массового насилия, может в последний момент воздержаться от него по соображениям гуманности или в силу каких-либо ещё причин. Суть его лежит как раз в сугубо практической плоскости.

Прежде чем начать применять по отношению к оппонентам (в том числе и потенциальным) систематическое насилие, необходимо сперва заполучить в свои руки действенные инструменты для его осуществления, наладить их и привести в готовность. Не объективно существующие причины подавить противников (такие в политической борьбе будут присутствовать всегда) и не абстрактная “государственная необходимость”, а имеющиеся в распоряжении практические средства сделать это – вот что является базовым условием для становления и развития реальной диктатуры.

Наша новейшая история знает пример, когда диктатура не возникла и не развилась именно по этой причине – из-за отсутствия для её достижения практических средств.

Период с октября по декабрь 1993 года (со дня разгона Верховного Совета и до принятия новой конституции) по формальным признакам можно расценить как прямую личную диктатуру узурпатора Ельцина (старая конституция была отменена, а система советов уничтожена), но при всём при том ничего кромешного и ничего подлинно диктаторского конкретно в эти два месяца в стране не происходило. После избрания Государственной Думы все руководители антиельцинского сопротивления уже в феврале 1994 г. были выпущены из тюрем по амнистии, многие из них затем продолжили участие в политической борьбе. Вряд ли есть основания подозревать Ельцина в гуманизме. Дело было в другом. Кое-как собрав силы для разовой акции 3-4 октября, он, однако, не имел надёжного ресурса, чтобы продолжать пиночетовский курс и потому был вынужден принять и оппозиционную Думу, и “красный пояс” из губернаторов – членов и сторонников КПРФ.

Подлинная диктатура всегда осуществляется системно и в глубину.

Любая власть, пожелавшая установить в современной России режим диктатуры (пусть бы этот режим и был абсолютно оправдан экстремальными условиями существования страны!), сразу же обнаружит, что в её арсенале попросту отсутствуют инструменты, посредством которых можно осуществлять масштабное насилие и кого-то к чему-то массово и грубо принуждать. И эти инструменты, опять-таки вопреки расхожему мнению, невозможно создать в сжатые сроки, особенно в условиях, когда сама природа существующей постсоветской власти тому претит.

Диктатура начинается не с подавления обывателя. И даже не с подавления открытой политической оппозиции, не имеющей реальной власти. Она всегда начинается с подавления сопротивления внутри самой же власти, с вычищения из государственных органов нелояльных руководству групп, с замены некомпетентных и неэффективных руководителей на местах как минимум компетентными и эффективными, а в идеале – ещё и идейными до фанатизма.

Диктатура – это напряжённая работа не на пиар или на внешний эффект, а на реальный практический результат.

Диктатура Сталина, как известно, опиралась на мощь очищенного к началу 30-х годов от представителей оппозиции партийного аппарата, руководившего массовой, насчитывавшей миллионы членов партией, имевшей ячейки в каждом учреждении и на каждом предприятии страны. Карательные органы – ГПУ, НКВД, МГБ – были лишь дополнениями к партийному аппарату, инструментами в его руках, которые при необходимости “чистили” и сам аппарат, но в деле становления диктатуры первична была именно партия, которая, пронизав своими структурами практически все сколько-нибудь значимые сферы жизни, давала практическую возможность её руководству осуществлять широчайший комплекс самых крутых политических и административных мер.

Диктатура на современной Украине, по счастью, не имеет в своём арсенале подобной сверхэффективной машины принуждения, но и она зримо опирается на структурированный украинский национализм. Пресловутые “нацбаты” – лишь часть его структур и, наверное, не самая главная. Не все в России знают, но на Украине с 14-го года функционирует некий аналог института комиссаров (выходцев из радикальных националистических организаций), которые, пользуясь безусловной поддержкой правительства страны, направляются для работы (и для осуществления идеологического надзора!) в учреждения, на предприятия и в низовые органы власти. И судя по степени и по глубине распространения идей младоукраинского национализма в центральной и в восточной частях страны, институт этот работает успешно.

А что же в современной России? Имеется ли в руках её правителей сколько-нибудь эффективно работающий механизм, посредством которого можно для начала хотя бы просто синхронизировать и наладить работу разных уровней власти, заставить давать их реальный, а не фиктивный результат?

При зрелом размышлении ответ на этот вопрос может быть сугубо отрицательным: нет, не имеется. И более того: не просматривается даже возможность в существующих реалиях, не покушаясь на политэкономические основы беловежской России, такой механизм создать.

Оформившийся к середине 90-х правящий класс в лице сырьевой олигархии самим характером своего существования препятствовал и (это может показаться несколько странным, но это так!) продолжает препятствовать созданию структур, позволяющих – хотя бы даже гипотетически – перейти к полноценной диктатуре. Парадокса в этом нет никакого, ибо для личного обогащения через распродажу ресурсов и удержания страны в режиме “бархатного упадка” подобные структуры как раз не требовались (народ свою долю сырьевой ренты худо-бедно получал и никаких по-настоящему опасных для власти форм политической активности с начала 90-х не демонстрировал), а попытка создать их сегодня чревата, в первую очередь, для самой же олигархии.

“Эффективность” раздутого чиновничьего аппарата и правящей партии “Единая Россия” в РФ – давно притча во языцех. Бессмысленно даже пытаться сравнивать их с фанатичной когортой ранних большевиков. Но и силовые органы едва ли могут послужить действенным орудием для установления “орднунга” (порядка). Поддержание существующего порядка выглядит, пожалуй, пределом их возможностей. Одно только МВД официально признаёт жутчайший, аж в сто пятьдесят тысяч работников, некомплект личного состава. Открытых данных по ФСБ нет, но, зная реалии современной России, стоит предположить, что и здесь картина не намного лучше. Структуризации же ветеранов СВО усилиями сверху в некий чрезвычайный орган по понятным причинам опасается сама власть – ведь уцелевшие в выжигаемой дронами зоне поражения и в “мясных штурмах” ветераны начнут задавать суровые вопросы, в первую очередь, не разрозненным и редким оппозиционерам, а ей самой.

Если нарастание запретительных мер кто-то сегодня и трактует как становление в России диктатуры, то такая диктатура из-за врождённых внутренних дефектов никогда не сможет быть по-настоящему ни тоталитарной, ни эффективной. Ибо вырастет она не из режима мобилизации и не из общественно-политического подъёма, не из энтузиазма и энергии масс, а из так и не преодолённого социально-экономического упадка, из социальной апатии широких слоёв, из полурефлекторных, сплошь и рядом непоследовательных мер верхушки, желающей одновременно и примириться с Западом, и удержаться от военной эскалации, и не допустить ревизии откровенно гнилых основ постсоветской государственности.

Диктатура не сводится к принятую формальных актов. Диктатура предполагает активное действие. “Диктатура” же, при которой власть устанавливает грозные запреты, но на деле не может провести толком ни массовой мобилизации в армию, ни обеспечить промышленного рывка, ни наладить тыл, ни по-настоящему вдохнуть в народ веру, конечно, будет способна на отдельные акции подавления (закрытия СМИ, точечные аресты и т.п.), но она точно не запустит тот репрессивный каток, который так устрашает обывателя в диктатурах прошлого. Нет у неё для этого внутреннего ресурса.