Акунин - поставщик бестселлеров

Борис Акунин – это прибыльный литературный проект. Григорий Чхартишвили, скрывающийся под псевдонимом, создал хорошо отлаженный аппарат для зарабатывания денег, но с хорошей

Борис Акунин – это прибыльный литературный проект. Григорий Чхартишвили, скрывающийся под псевдонимом, создал хорошо отлаженный аппарат для зарабатывания денег, но с хорошей литературной основой. Данный проект несомненно долгоиграющий. Вышедшая из печати книга Акунина моментально становится бестселлером. В любом крупном книжном магазине его романы на самом видном месте. Количество читателей Акунина (сообразно тиражам его книг) неуклонно растет. В чем же феномен столь трепетного отношения публики к мастеру структуирования текстов?

Акунин ассоциируется с уютом, его книги словно своеобразный евроремонт русской литературы. А категория уюта настолько желанна и так манит, что когда-то создавшие подобную атмосферу страницы, будут притягивать вновь и вновь.

Однако главный секрет Акунина в созданных им сериях (Фандорин, Фандорин-мл., Пелагея), претендующих на то, чтобы охватить все жанры классического криминального романа, да при этом местом действия сделать дореволюционную Россию.

Есть большая разница между классикой и классицизмом. Классика, в широком смысле, – это то, перед чем необходимо благоговеть, трепетать и преклоняться. Читать необязательно, разве что в школе, в образовательных целях. Классицизм, в еще более широком смысле, – это то, что возвращает нам классику обновленной, освобождая ее от архаических черт и делая близкой и родной. Это я не к тому говорю, что Конан Дойл или Агата Кристи безнадежно устарели, но уж зачитаны они до того, что по заголовку восстанавливаешь в памяти фабулу. А хочется новенького. И не то чтоб совсем новенького, а именно хорошо забытого старенького. Чтобы гений преступного мира изящно совершал сложно задуманные преступления, а гений сыска не менее изящно их раскрывал. Чтоб была утонченная игра ума, запутанность ходов, сбивание со следа, нечаянная оплошность преступника, никем, кроме сыщика, не замеченная, и шокирующе неожиданная развязка, когда преступником оказывается тот, кого ты и не думал подозревать. Обнаружив все это у Акунина, настоящий любитель детектива придет в буйный восторг и испытает ни с чем не сравнимое наслаждение от встречи с миром детства, с миром детективной классики.

Именно эту цель (восторг от встречи) и преследует классицизм, являющийся классицизмом не только потому, что он хронологически отстоит от классики, и не только потому, что он призван вернуть ее позабытое очарование, но и потому, что он хочет построить на ее основе некую смысловую конструкцию, актуальную в его время. Он использует при этом некие элементы, совершенно чуждые классике, да и попросту не существовавшие в ее времена, и уже в силу этого классикой не является (хотя через промежуток времени возможны варианты). Просто то, что возможно и даже необходимо в некоторое историческое время в отдельно взятой культуре, совершенно невозможно в другой, параллельной.

Кроме этого, Акунин взял публику главным героем. В детективном жанре образ Сыщика, которым бредила Европа на рубеже веков, был абсолютно невозможен в российской литературе XIX века. И неожиданно эта ниша структурным акунинским путем стала наполняться.

Итак, кто есть Сыщик? Это некто, находящийся вне государственной системы и, в некотором смысле, общественной иерархии, частное лицо, обладающее определенными талантами, которому, морща, как правило, нос, позволяют выполнять роль эксперта. Независимость и высокая квалификация – качества, особо ценимые у европейцев и безумно раздражающие всякого истинно русского человека, который сто лет назад мог быть либо подначальным чиновником, либо говорливым интеллигентом, либо фанатичным революционером-максималистом, либо народом, мудро безмолвствующим. Во всяком случае, таковы основные типажи русской литературы, а именно о них-то мы и говорим. Частный эксперт, с чувством собственного достоинства делающий свое дело, никому не казался существом высшего порядка. Никто о таком и не писал, только Тургенев в "Нови" изобразил нечто похожее – управляющего заводом, специалиста в своем деле, но это начинание никого, кажется, не вдохновило.

Европеец прежде всего блюдет свою репутацию, ибо она есть гарантия (и показатель) его социальной востребованности. Чтобы там, у них, кого-нибудь подсидеть, нужно было сперва его репутацию подпортить, да притом еще тонко, с умом, чтоб самому не попасться. Отсюда и любовь ко всяческим интригам и хитроплетениям, оттого детектив так европейскому читателю и потрафил. В России, чтобы держаться на плаву, нужно похитрее уцепиться за большого дядю, да половчее прогнуться, а то, того гляди, сдует, снесет на обочину, по щучьему велению, по чьему-нибудь хотению, и никакая репутация не поможет. Иными словами, в России и в Европе XIX века отношение к общественной иерархии было совершенно различным. Русский человек, дабы ощущать себя социально востребованным, должен был слиться со своей должностью, со своей иерархической нишей воедино ("Человек в футляре" или "Шинель" – они о том, что чин больше человека). Европейский индивид, воспринимая иерархию как систему этикета, или как возрастание степени свободы, стремился избежать ее ограничений, выделиться из нее благодаря личными способностям, познаниям и прочим заслугам. Русское рабство породило анархию – бунт бессмысленный, беспощадный и безответственный, европейская сословная лестница выпестовала желание разумной автономии, личной независимости индивидуума.

Литература, создавая социальные типы, учитывала эти особенности менталитета. В то время как русская классика взращивает бунтарей всех мастей, противопоставляя произволу бюрократическому произвол революционный, западная литература целенаправленно созидает социально ангажированную личность, от социума не зависящую. Сыщик имеет дело не с социумом, а с задачкой, или головоломкой, возникающей в момент нарушения социального порядка. Общество нуждается в Сыщике как в специалисте высокого класса, могущем, в силу своих неординарных способностей, решить головоломку и восстановить социальный порядок. Система социальной иерархии не может обойтись без Сыщика, хотя он к ней не принадлежит и в ней не нуждается. Поэтому Сыщик может позволить себе некоторые этикетные вольности: вспомните обращение Холмса с королем Богемии! В Европе такое поведение есть демонстрация высокой квалификации и незаменимости специалиста, в России оно – заурядный бунт, требующий усмирения. Никакие разумные компромиссы тут не в ходу: будь ты хоть семи пядей во лбу, а все одно – раб. Акунин старательно моделирует ситуацию классического детектива: великие князья, нуждающиеся в сыщике Фандорине, прощают ему такие вольности, как, например, задавание вопросов в присутствии его величества. И это якобы происходит в государстве, где уже одно только отсутствие подобострастия могло быть расценено как бунт!

В эпоху кватроченто, на заре европейского индивидуализма, гуманист Пьеро делла Франческа утверждал, что человек, находясь в середине мировой лестницы, волен передвигаться по ней вверх и вниз, как хочет, в отличие от прочих ее представителей (флоры, фауны и ангельских чинов). Сыщик наделен примерно такими же полномочиями, применительно к социальной лестнице: он может, в интересах расследования (решения задачи = восстановления социального порядка), преображаться в любой социальный тип, проникать в любой слой общества (еще раз вспомните Холмса!). Фандорин, в лучших традициях детективной классики, владеет навыками перемены имиджа в совершенстве – и подчеркнуто их демонстрирует. Заставляя своего невольного спутника Зюкина сбрить бороду («Коронация») и тем самым неузнаваемо измениться, он прямо-таки насилует беднягу-дворецкого с его сословными предубеждениями. Варьирование по собственному усмотрению своего социального статуса заключает в себе такое продвинутое представление о личной свободе и независимости, какое родному менталитету и не снилось (в XIX веке, разумеется).

Европейский Сыщик мыслит и действует, руководствуясь собственными аналитическими выкладками, он автономен и самодостаточен, свои ошибки и их последствия он склонен брать на себя. Он не уклоняется от ответственности, всегда сопровождающей свободу; в то время как одной из неприглядных черт русского характера является привычка валить на других (медлительность аппарата, нерасторопность подручных, недомыслие начальства). Эраст Фандорин здесь – типично европейская фигура, волк-одиночка, и странно видеть в этом качестве отставного статского советника, потомственного русского дворянина, кавалера многих орденов и прочая, то есть человека, всю жизнь проведшего в государственно-бюрократических тисках.

Литература пристрастна и избирательна, особенно русская, прошлого века: она не столько изображала реальность, сколько пугала ее преувеличенной в идеологических целях абсурдностью. Реальность, возможно, была совсем и не такова. В реальности, может быть, и Сыщики водились. Но мы говорим не о реальности исторической, а о ее литературной проекции – об идеалах, образах и интеллектуальных конструктах, в чьем возникновении несколькими абзацами выше мы обвинили ментальные структуры (то, что в самом XIX веке называли национальным духом). Проблема свободы личности и ее социальной ангажированности стояла в России совсем иначе, чем в Европе: не практически (формирование типа квалифицированного специалиста), а философски-отвлеченно (внутренняя свобода – или "подземный смех", по Пелевину, то есть изощренная форма анархии). Поэтому, по большому счету, независимый сыщик-эксперт в русской литературе, как уже говорилось, невозможен.

То есть это сто лет назад он был невозможен, когда детектив был классикой, и притом европейской литературы. Ныне же, в эпоху классицизма – отчего же и невозможен? Классические вещи культура рождает естественным образом, классицизм есть подражание понравившемуся, конструирование прошлого, ностальгия по ушедшему. Срастить, или, умно выражаясь, синтезировать русскую литературу и историю с условностями детективного жанра, с самим эмоционально-ментальным настроем этого порождения Запада – чем не гениальная идея? Тем более что русская культура прошлого века ныне актуальна, причем не в устрашающих деспотически-революционных красках, а в комфортных, сладостно-ностальгических тонах. Ностальгия, весьма, как видим, плодотворная, поскольку не различает уже своего и равно любимого чужого, знакома и всем нам, читателям. Потому и покупаем, читаем и требуем еще.

Такой вот он – Борис Акунин. Взрывоопасная смесь, к которой так и тянутся руки.