Русская литература: кушать подано

Чтобы нормально жизнедейтельствовать, человек нуждается в пище, и притом не в хлебе едином. Литература издавна исполняет почетную функцию пищи духовной. “Литературная кухня”,

Чтобы нормально жизнедейтельствовать, человек нуждается в пище, и притом не в хлебе едином. Литература издавна исполняет почетную функцию пищи духовной. “Литературная кухня”, “вкусный текст”, который “смакуют” - ну, в общем, вы понимаете. Меж тем, еда – это далеко не единственная метафора текста. Точно так же принято уподоблять изготовление текста деторождению, домостроению и много еще чему.

Тем более сильно обращает на себя внимание одна занятная российская тенденция.

С наступлением пресловутой свободы слова перекос литературы в сторону еды у нас пошел уже совсем какой-то не метафорический. И дело тут не в том, что литература воспринимается как такой же продукт потребления, что и колбаса, а в том, что литераторы активно тему этой самой еды разрабатывают и даже сочиняют поваренные книги.

Владимир Сорокин закатывает пиры, Борис Акунин, причмокивая и причавкивая, вкушает прозу Татьяны Толстой, Татьяна Толстая перечитывает Елену Молоховец, кулинарный бестселлер позапрошлого века, идет на рынок покупать свинину. Дарья Донцова, чутко держащая нос по ветру, так и вовсе вместо очередного детектива без обиняков выпускает “Кулинарную книгу лентяйки”.  

Создается впечатление, что русскоязычная культура вообще имеет привычку циклиться на гастрономии. И участвует в этом процессе не одна литература. Из известных личностей, скажем, выходят отличные герои кулинарных шоу. Чтобы засветиться, нет способа лучше, чем позвать к себе на чай передачу “Пока все дома” или порекламировать пельмени. 

И еда обычно фигурирует какая-нибудь не простая, а эдакая - жирная, сочная, острая, и обязательно самосготовленная. Никаких полуфабрикатов. Никакого фастфуда. Никаких диет. Налицо национальная булемия. В чем же ее причина?

В том ли, что в силу исторической традиции, принимая гостей только русские норовят тут же их накормить, да так, чтобы из ушей лезло? Или в том, какой культ еды обильной еды сформировался за годы дефицита? Или во всем разом?

Факт в том, что даже эмигранты Вайль с Генисом, вдохновившись все той же Молоховец, не могли в свое время выразить своей тоскучей тоски по Родине иначе, чем книгой литературных советов по дореволюционной русской обжираловке. Не потому ли что одно другое подразумевает: русскость – обильную еду, а обильная еда – русскость?