Горшенев-Есенин «Смерть поэта»
Нынешний Алексей Горшенев мыслит диптихами. Последний на данный момент альбом «Кукрыниксов» «Вечное сияние чистого разума» распадается на дилогию - «Всадники света» и «Myself». Когда около двух лет назад появился горшеневский сольник на стихи Сергея Есенина «Душа поэта», о готовящемся продолжении практически не говорилось. Оно вышло лишь летом 2013-го — без особой рекламы и за несколько дней до гибели брата Алексея Михаила Горшенева.
В «Душе поэта» музыкант педалировал тему двойственности натуры Есенина, который «розу белую с черной жабой хотел на земле повенчать». Отсюда довольно широкий разброс тем и задействованных музыкальных стилей. В «Смерти поэта» доминирует лишь обреченность, но из этого балансирования на грани Горшенев умудряется вытащить максимум оттенков эмоций.
Пластинка ни в коем случае не монохромна, здесь обнаруживается и холодное безразличие («Мне грустно»), и болезненное любование русскими пейзажами («Не ругайтесь», «Капли»), и горькая исповедь («Ответ матери»), и забубенная депрессивность («Мы теперь уходим»), и даже похоронное диско («Исповедь самоубийцы»).
Некоторые номера по своей структуре драматургичны. «Отрава», состоящая как бы из нескольких стремительно сменяющих друг друга театральных актов, воспринимается как микропьеса. Вначале строчки наплывают друг на друга, это герой ведет напряженный диалог с демоническими сущностями. Следом, поддавшись бесовскому наущению, он под сокрушительные панковские риффы пускает лошадей в галоп, несмотря на елейные предостережения ямщика. В финале — больничная койка и сочувственные голоса сиделок, намекающих, что трагический конец неотвратим.
«Смерть поэта» - альбом не массовый. Прежде всего, он адресован зрелым людям, которые, как и Горшенев с Есениным, постигали жизненный опыт в постоянной борьбе внутренних противоречий и изнурительной битве с соблазнами мира сего. Удивительным образом музыканту удается подчинить единому замыслу как поздние, так и ранние стихи поэта. Так, «Покойник», в основу которого положено стихотворение 1912 года, безукоризненно мрачен и напрочь лишен юношеского кокетства, присущего первоисточнику. А, казалось бы, затертая донельзя «Не жалею, не зову, не плачу» расцвечена такими пронзительными клавишными партиями, что все неприятные ассоциации, связанные с заучиванием этого стишка когда-то в школе, немедленно выветриваются из головы.
Комментарии читателей Оставить комментарий