«Безучастность широких слоёв к прикрытию музея ГУЛАГа – верный показатель коренного изменения умонастроений»

Миллионы граждан, не жившие в 1937 году, однако вполне отчётливо помнящие реальные ужасы 90-х, постепенно пришли к осознанию манипулятивного характера большинства антисталинских разоблачений

С тем, что годы перестройки и распада СССР – одна из самых чёрных в отечественной истории страниц, не спорит сегодня никто, за исключением откровенных отщепенцев и врагов. С особенной силой общество получило возможность ощутить истинный масштаб постигшего на рубеже 90-х страну бедствия после начала СВО, когда один за другим начали рассыпаться пропагандистские миражи “зрелой” постсоветской России: мираж бесконфликтности в отношениях с соседями, мираж мирного партнёрства с Западом, мираж экономического подъёма и процветания...

Демонтаж символов и идейных конструкций гибельной эпохи развала – вопрос давно назревший. Причём настолько, что даже современное российское государство, ведущее родословную от Ельцина и Беловежья, оказалось вынуждено начинать пусть и половинчатую, но ревизию.

Решение перепрофилировать Музей истории ГУЛАГа в Музей памяти жертв геноцида советского народа в годы Великой Отечественной войны, столь возмутившее немногочисленные, но шумные право-реакционные круги, принявшие эстафету антисоветизма от дискредитированных либералов, на самом деле не являлось результатом чьего-то волюнтаризма. Оно логично проистекало из обновлённой редакции Государственной концепции по увековечиванию памяти жертв политических репрессий, утверждённой ещё 20 июня 2024 г.

Эта концепция оформила более сдержанный и здравый подход государства к вопросу политической и моральной оценки репрессий в СССР. В ней прямо признаётся, что массовые реабилитации конца 80-х носили политизированный характер, что благодаря “всеобщей амнистии” были реабилитированы, в том числе, многочисленные гитлеровские пособники коллаборационисты, действительно повинные в тяжких преступлениях против страны и народа, и кампания по реабилитации, проведённая в таком ключе, принесла России один вред. Музей же истории ГУЛАГа, создававшийся на рубеже XXI в., в период абсолютного доминирования антисоветского и антисталинского дискурса, продолжал нести обществу совершенно иной смысловой заряд, который сама жизнь заставила признать разрушительным и неадекватным.

Наметившаяся “смена вех” в вопросе официального отношения к репрессиям в СССР и к периоду “большого террора” – шаг для власти, безусловно, вынужденный, совершаемый вопреки многим внутренним ценностным установкам, но это не отменяет его оздоравливающего эффекта.

Любой ведущийся в плоскости публичной политики разговор о репрессиях и их жертвах 20–40-х давно носит сугубо политический характер. Он – не о сохранении исторической памяти и не о морали (хотя к ним и апеллируют, зачастую в истеричной манере). Вплоть до настоящего времени он всегда вёлся, прежде всего, ради достижения конкретных политических целей. В большинстве своём страшно далёких от норм высокой морали.

Государство, оказавшееся между молотом в лице внешних врагов и наковальней, сооружённой в своё время внутренними предателями, с определённого момента почувствовало, что идеологический багаж недавнего прошлого, перетекающего в современность, – гиря, тянущая на дно. Как мы отлично помним, в период Холодной войны тема ГУЛАГа и репрессий 30-х совместными усилиями Запада и “пятой колонны” внутри СССР была превращена в мощнейшее идеологическое оружие. Своего рода лом, которым чем дальше, тем успешнее внешние враги (и смыкавшиеся с ними внутренние противники социалистического строя) разрушали устои официальной идеологии и самого советского государства.

С начала 90-х разрушения начали принимать обвальный характер. Но они, парадоксальным на первый взгляд образом, отвечали интересам новых хозяев жизни.

С первых дней ельцинского правления безоговорочное осуждение репрессий стало служить одним из основных идеологических обоснований для любых либеральных реформ вообще, сколь бы губительными ни оказывались для страны их последствия. Стремлением не допустить возврата к “страшным временам” Ельцин и его соратники в буквальном смысле оправдывали едва ли не любые свои преступления в каких угодно сферах.

“Шоковую терапию” и приватизацию промышленности обосновывали в том числе и тем, что у “красных реваншистов” необходимо отнять саму политэкономическую возможность возродить “тоталитарный строй”.

Разгон Верховного Совета и убийства его защитников оправдывали как необходимую меру для защиты общества от “тени коммунистических советов”.

На чистой демагогии строилась вся президентская кампания Ельцина в 1996 году. Массовые фальсификации (вообще-то, тяжкое государственное преступление), которых не отрицают теперь и высшие сановники РФ, осуществлялись тогда под заполошные вопли “Голосуем против страха!” и “Не дай бог!”.

Под речения о недопустимости возрождения цензурного пресса и отката ко временам сталинских гонений на мастеров культуры культурную сферу заполонили “мастера” наподобие Быкова* (признан в РФ иноагентом, внесен в перечень террористов и экстремистов), Акунина* (признан в РФ иноагентом, внесен в перечень террористов и экстремистов) и Рубиной, все как один в 2022 году прямо перешедшие на сторону внешних врагов.

Безусловно, столь циничная спекуляция на памяти о трагическом отрезке из истории СССР изрядно обесценила в глазах многих соотечественников саму тему репрессий. Безучастность широких слоёв к прикрытию музея ГУЛАГа – верный показатель коренного изменения умонастроений. Миллионы и миллионы граждан России, не жившие в 1937 году, однако вполне отчётливо помнящие реальные ужасы 90-х (слом всех жизненных устоев, нищета, массовый алкоголизм и наркомания, полная беззащитность перед уличной преступностью, зверства чеченских террористов, гибель близких и т.д.), постепенно пришли к осознанию манипулятивного характера большинства антисталинских (шире – антисоветских) разоблачений.

Присутствие же активной антисоветской и антисталинской составляющей в идеологии современного агрессивного украинства сделало ритуал поношений сталинского правления в России совсем уж двусмысленным. Продолжая по инерции огульно очернять выдающуюся и одновременно сложную и противоречивую эпоху, российское государство в идеологической сфере на протяжении ряда лет де-факто продолжало подыгрывать смертельным врагам, дезориентируя собственное общество и укрепляя в них веру в собственную правоту.

Однако уместно ли сейчас просто попытаться предать репрессии забвению? Взять и тихой сапой изъять эту тему из публичного обсуждения?

При зрелом размышлении и это не представляется выходом.

Вопрос отношения к сталинским репрессиям гораздо серьёзнее и глубже, чем кажется многим. Заметим, что точное обнародование цифр, позволяющих оценить их истинный размах, его практически не сгладило, ибо вопрос – не о количестве лиц, расстрелянных или попавших в лагеря. Вопрос – о самой их природе.

До настоящего времени политически активная часть общества в восприятии репрессий является расколотой, по сути, на два враждебных лагеря, цепляющихся за откровенные исторические мифы.

Если обобщать и отчасти утрировать, то первый (чёрный) заключается в том, что репрессии были вызваны маниакальными чертами личности Сталина, который, будучи одержим властолюбием и болезненной подозрительностью, запустил дьявольский конвейер человекоубийств без всяких видимых на то причин или по причинам абсолютно надуманным и высосанным из пальца.

Второй (светлый) строится на огульном же, носящем преимущественно эмоциональный характер оправдании всех действий Сталина и сталинского руководства, преследовавших всегда и исключительно врагов, безусловно заслуживавших самой суровой кары.

Проблема столь гигантской полярности (и одновременно поверхностности) восприятия репрессий 30-х заключается даже не в отсутствии сколько-нибудь глубокой и проработанной исторической концепции, не разоблачающей или оправдывающей, а именно аргументированно объясняющей природу общественно-политических процессов внутри советского государства 20–30-х и характер продолжающейся классовой борьбы и борьбы группировок в ВКП(б), в совокупности и приведших к “большому террору”.

Подобной цельной концепции в отечественной исторической науке до сих пор не создано, не в последнюю очередь и благодаря усилиям государства, задавшего в своё время сугубо идеологизированные параметры для работ историков, а на профессиональные исследования в ином ключе фактически наложившего запрет.

Проблема восприятия репрессий – это проблема ещё и культурная. Жизнь, к сожалению, свидетельствует в пользу того, что в русской культуре крайне слабы (или вовсе отсутствуют) защитные механизмы, позволяющие безболезненно “переварить” тяжёлые пласты национальной истории и вырабатывать такое к ним отношение, которое исключало бы превращение памяти о них в мину под государство и идеологическое оружие для врагов. Не следует забывать, что идеологическую бомбу гигантской разрушительной силы под Советский Союз заложили изначально не ЦРУ и не Солженицын, а, в первую очередь, сам глава советского государства Хрущёв, взявший на XX съезде неверный тон и тем самым сразу направивший свою кампанию в ошибочное и деструктивное русло.

Умение настаивать на оправданности жёстких мер, вплоть до самых крайних, но, вместе с тем, умение и тактично признавать ошибки там, где они действительно были совершены, – вот то, чего отечественной политической культуре (и культуре вообще) так отчаянно не хватает.

Будем надеяться, что перепрофилирование культурного учреждения, работавшего на навязывание русскому обществу комплекса вины за драматические события почти вековой давности, причины которых по-прежнему понимаются большинством крайне смутно, послужит шагом к дальнейшему оздоровлению общественной атмосферы.

Хватит России бездумно каяться за прошлое, разрушая себя и вызывая радость врагов.

России предстоит понять себя и принять. И выработать для этого нужные подходы и нужный язык.

* Признан в РФ иноагентом, внесен в перечень террористов и экстремистов Росфинмониторинга.