Сергей Черняховский. Политические актор versus пратиципанты, подданные и участники

«Все призывы кампании 1996 года со стороны власти – это апелляция к тому, что интересует человека, не имеющего политических интересов, призыв к примитивно бытовому началу. В итоге формируется политическая культура «позднеельцинского» времени»  

Политическую жизнь страны в большей степени, чем ее законы и властные институты, определяет ее политическая культура. Не в том смысле, что есть политическая культура хорошая и политическая культура плохая. Но в том, что сама политическая культура есть не политическая воспитанность и не соблюдение правил и приличий: политическая культура – это то, как, в какой степени и в каких формах люди принимают участие в политической жизни социума. Все участвующие, в смысле – действующие в политической жизни – есть политические акторы, от akt – действовать – «участвующий» в политическом действии, в отличие от «субъекта действия», имеющего и осуществляющего цели, обладая для этого необходимыми ресурсами.

Пытаться выявить в современной политической культуре России соотношение черт наследия советского и наследия ельцинского не вполне продуктивно уже по ряду причин:

– во-первых, «советское» и «ельцинское» – начала все-таки не равновеликие. Если в первом случае мы можем говорить о некой самодостаточности явления с вполне определенными цивилизационными параметрами, то во втором – перед нами явление значительно меньших параметров и определенной вторичности;

– во-вторых, само «советское», если оценивать его с точки зрения типа политической культуры, – неоднородно. На разных его этапах доминируют различные типовые начала;

– третье – «ельцинское начало», с одной стороны, тоже неоднородно, с другой – вполне несамостоятельно, являясь неким соединением на разных этапах в разной пропорции чего-то «советского» с чем-то достаточно иным.

Отсюда «ельцинское начало» – это при одном подходе что-то переходное от «советского» к чему-то вполне «несоветскому», в другом – это просто некое отклонение, некое извращение и уклонение от «советского» с возвратом к нему же.

Основным в характеристике Актора является факт участия в политическом действии, без различия возможности, степени свободы выбора, осознанности и его мотивов. Можно выделить три типа Актора:

1) параойхиальный (паройкос – домашнее хозяйство), «незнающий-несвободный»;
2) субъект-подданный – «знающий-несвободный»;
3) партиципант – «знающий и свободный».

К первому относятся вовлеченные в действие индивиды, не обладающие знанием о процессах и расстановке сил, целей и интересов, трактующие интересы на уровне проблем «домашнего хозяйства» без связи с общими проблемами, не имеющие свободы действия, ресурсов и инструментов воздействия на процесс. Именно эта категория становится основным объектом манипуляции и использования реальными политическими силами, инструментом и ресурсом которых она становится в ущерб собственным сущностным интересам.

Ко второму – вовлеченные в действие индивиды, обладающие знанием о происходящих процессах, расстановке сил и реальных интересах сторон, но не обладающие свободой выбора, ресурсами и собственными инструментами действия, ограниченные избранной функциональной ролью – военного, офицера полиции, чиновника. И также – выбором: действовать в рамках своей роли, целей и смыслов, заданных системой, либо от места в системе отказаться.

К третьему типу, партиципантам, «знающим и свободным», собственно «участников», относятся индивиды, осознающие свои интересы и смысл происходящих в обществе событий и имеющие возможность действовать в соответствии с самостоятельно избранными целями и способами. Субъектом политического действия они становятся, если обладают либо овладевают объемом ресурсов – организационных, экономических, силовых, креативных, – позволяющих ставить и достигать цели, изменяющие их место или существующее в обществе положение вещей.

Если оставаться в поле использования классического понимания конкретной политической культуры в первую очередь не как соединения неких национально-цивилизационных культур, что само по себе специфично, а как того или иного соединения трех основных типов «чистой» политической культуры – «параойхиального» («незнающего и несвободного, ориентированного на «околодомашние», хозяйственно-бытовые проблемы), «подданнического» (знающего, но несвободного) и участия (знающего и свободного), – то и советский период, и ельцинское время можно характеризовать с точки зрения разных пропорций соединения этих модельных начал и совокупности представляющих их акторов.

В этом отношении советский период вполне подразделим на:

1. Период доминирования «участия», когда определяющую и доминирующую массу составляют акторы, являющиеся носителями этой политической культуры, с заметной частью параохиальной массы, выжидающей и готовой всегда присоединиться к победителю – ленинский, включая начало сталинского периода (30-е годы).

2. Период доминирования «подданничества» с заметной частью того же параойхиального начала, с той оговоркой, что «субъект-подданный», являющийся по определению «знающим и несвободным» второй характеристикой, то есть характеристикой «несвободы», обладает не в силу тех или иных современных пропагандистских штампов («репрессии, манипулирование, идеологизация» – это все-таки в данном случае большей частью атрибуты относительно современной, хотя уже устаревающей пропагандистской лексики, а не реальной жизни), а в силу относительно и даже вполне свободного переделегирования свойств качеств «участия» («знания и свободы»), вполне сознательно выбранному коллективному (и персональному) субъекту-суверену – поздний сталинский период.

3. Период доминирования (в смысле определяющего влияния) типа и черт параойхиальности – практического ухода не только от свободного участия, но и от «знающего» начала, активное сосредоточение на бытовой «околохозяйственной» жизни с отказом от политического бытия – брежневский период.

Когда в этих случаях говорится о доминировании того или иного типа политической культуры, это не означает отсутствия иных. При этом все эти три разные политико-культурные сегмента были политически вполне просоветскими – но с разной степенью осознанности этой просоветскости и прокоммунистичности. Хотя во всех них в той или иной степени присутствовал и антикоммунистический компонент, но, скорее всего, при самый завышенных оценках не превышавший и 5 %.

Просоветскость в каждом из трех сегментов носила разный характер: первые принимали существовавший строй, поскольку рассматривали свою бытовую жизнь как их относительно удовлетворяющую, более того – постепенно улучшаемую данными условиями, вторые – потому что принимали эту власть как освященную привычкой, традицией и воспринимаемую как суверенно-разумную, воплощающую те ценности и нормы, которые ими разделялись, третьи – видели в данном строе возможность своего активного участия, осознанное пространство собственной реализации, причем не столько даже в плане собственно-карьерном, сколько сами успехи строя рассматривая как продукт своей свободной деятельности.

Во время пропагандистско-психологической атаки, осуществленной частью позднесоветской элиты на эту комбинацию культур, формально декларировалась задача изменения соотношения типов (хотя тогдашнее руководство в таких терминах не изъяснялось) – то есть, воссоздания ситуации доминирования культуры участия.

На практике (осознанно, неосознанно, злоумышленно или нет – не в том в данном случае дело), с одной стороны, решалась задача изменения внутреннего содержания культур. То есть достигалось не повышение компонента участия в отношении с другими культурами, а изменение соотношения внутренних компонентов, изменение знаков, смена внутреннего доминирования просоветскости на антисоветскость и антикоммунистичность и антисоциалистичность.

Параойхиальный сегмент подводился к выводу об ошибочности его положительной оценки своих бытовых условий, и формируемое недовольство направлялось против строя, создавая глухой и в то же время истеричный гул недовольства и неприятия.

Сегмент участия максимально активизировался, его возможные требования гипертрофировались и сначала под привычными ему слоганами – «ленинские нормы», «больше демократии – больше социализма», «революция» – направлялся против собственно системных основ строя.

Самым сложным было переориентировать компонент подданничества – он потому и был таковым, что свой выбор, который он рассматривал как свободный и осознанный, уже сделал в пользу строя, в пользу системы. Подданного крайне сложно повернуть против признаваемого им легитимным суверена – его значительно проще вывести из занимаемого культурного состояния, то есть решалась задача преобразования носителей данного типа политической культуры в параойхиальный тип, разрушая знаковые начала и основы социальных верований, легитимизировавшие в их глазах их суверена.

Полученная комбинация и определила общественную политическую культуру «раннеельциского» типа: взвинченные до истерики бытовыми неудобствами «параойхиальные акторы» и утратившие ориентиры в своем знании и своей свободе «партиципанты» с явной антисоциалистической составляющей. «Ельцинское» начало никогда не было реально доминирующим, то есть не было началом большинства: в 1991 году Ельцин собрал всего лишь 42% голосов избирателей. При той явке это дало 56% голосов на выборах, дало право на взятие власти, но никогда не давало права говорить от имени большинства народа.

К середине 90-х г. случилось то, что случилось. Активный антикоммунизм падал в естественном соотношении с ростом цен.

Экономика сбивала его накал у «параойхиального» сектора, политика – у партиципантов, государственная катастрофа – у субъектов-подданных. Декабрь 1993 года показал, что та смесь политических культур, которая привела Ельцина к власти, съежилась до 16% голосов.

«Подданные-некоммунисты» бежали к Жириновскому, пополняемые группами «параойхильного» типа, некоммунисты-партиципанты – к Явлинскому. Общая характеристика момента – политические культуры, сохраняя видовую сущность, теряют всякую идеологическую определенность и рассыпаются по осколкам последней, в зависимости от сочетания и комбинаций культур, создавая многообразие политических пристрастий и электоратов.

Однако другой общий момент – воссоздание как значимого фактора компонента «подданничества». В политическом коктейле 93-95-х годов раздробленные по идеологическим пристрастиям политико-культурные сегменты не могут удерживать в своей массе недавно обретшие их качества элементы этого недавно значимого начала. Своими поражениями власть сделала себя мало легитимной – и не могла удерживать за собой свою психологически естественную опору.

Но отрицание ее легитимности – есть подтверждение легитимности предыдущей. Выступление КПРФ и ее 12% 93-го года было электоральным восстанием остатков старого советского субъекта-подданного – и знамя коммунистов стало знаменем не «восставшего пролетариата» и не пораженной в своем быту «параойхиальности», оно стало знаменем восстанавливающегося «подданничества». «Красный сабджект» стал ядром «сабджекта» как типа культуры. Вести о тех или иных, пусть малых успехах КПРФ обретали характер боевого зова: «Государь возвращается!» и ядром мобилизации значительных групп всех политических культур, но в первую очередь – культуры «знающих, но не свободных». Опять же, не свободных не потому, что они оказались «не готовы к свободе», а потому что сущностью их знания свободы была «знающая делегативность». Они знали, кто враг, но они нуждались в том, кто повел бы их против этого врага.

Культура партиципантов в этот момент рассеянна, ее часть идет под знамя «социалистического возвращения», небольшая часть – пытается извлечь выгоду из своего выбора в пользу умирающей власти, большая часть – мечется в силу познанных ею особенностей массы представителей двух сталкивающихся властей – нынешней и возвращающейся, – приходя к выводу, что быть с нынешней, значит мириться с ее умной подлостью, а с прежней – с ее честной глупостью.

В силу последнего, партиципанты не оказались субъектом политического процесса, будучи по природе «знающими и умными», они оказались в плену собственной несамостоятельности и малочисленности.

Сражение 1995-96 года – это социолькультурная и политическая битва, в которой культура подданничества, объединяясь вокруг своего красного ядра, выступила против того, против чего в принципе не могла выступить – выступила против власти, оформив свое выступление чисто по-русски – «против власти ложной, за власть подлинную». Она была почти обречена на победу, а старая власть – на возвращение, если бы власть не сумела сделать то, чего она, казалось бы, тоже в принципе не могла сделать – мобилизовала против культуры подданничества культуру параойхиальности.

Собственно, это сделала не власть – это сделала та часть культурных акторов «участия», которая осталась на стороне власти. Разница власти старой и власти новой в этом отношении оказалась в том, что обреченная на победу старая власть изначально, историко-культурно, была властью доминирующего подданничества и не способна была признать над собой власти носителей «участия». Власть новая, в силу своей обреченности на поражение, готова оказалась принять любые условия партиципантов – и признала на какое-то время над собой власть последних.

Конечно, говорить об итогах выборов 1996 года более чем сложно: слишком много косвенных данных, заставляющих предполагать, что выборы все-таки выиграл Зюганов, а итоги их были фальсифицированы. В неформальном общении обычно упоминается цифра 54% у Зюганова, 44% у Ельцина. Но даже если это так, данную фальсификацию можно было осуществить только благодаря тому, что поддержку последнего удалось поднять с первоначальных 6% до более чем 40%.

И это было сделано потому, что под руководством принявших сторону власти партиципантов был найден способ отмобилизовать против культуры подданничества культуру параойхиальности – «не знающих и не свободных».

Все призывы кампании 1996 года со стороны власти – это апелляция к тому, что интересует человека, не имеющего политических интересов, призыв к примитивно бытовому началу, причем примитивизированному до уровня рекламы стирального порошка.

В итоге формируется политическая культура «позднеельцинского» времени. Ее характерная черта – постепенная делегитимизиция коммунистов в глазах культуры «подданничества» – последняя требует побед. Но следом за ней идет распад «параойхиальной» мобилизации вокруг действующей власти. Ее определили два момента: во-первых, как справедливо отмечали Стругацкие, нельзя голодному человеку доказывать, что он сыт, слишком долгое время – начнется сумасшествие. Ну, в самом деле, только лишь очень успешный – или совсем уж невменяемый человек – мог бы надолго поверить, что уровень жизни при Ельцине был выше, чем при Брежневе. Он, по правде сказать, и сегодня, в 2020-годы, заметно ниже, чем при «застое». «Мобилизация параойкосов» стала распадаться уже к 1997 году. В 1998-м август все поставил на свои места – и спасшие власть носители «параойхиальной» культуры окончательно отвернулись от нее.

То есть время позднего Ельцина – это время, когда в активной политике друг другу противостоят немногочисленные представители «параойхиальной» культуры и идеологизированный актив политических течений, но никто их них не может отмобилизовать в свою активную поддержку более широкие культурные слои.

И носители «подданничества», и носители «параойхиальности» находятся в определенном разочаровании политикой и участием как таковыми.

И именно этот пласт, этот молчаливый союз двух названных последних политико-культурных групп стал основой нового правления, которое, в социально-экономическом плане наследуя предыдущее, смогло осуществить переинтеграцию ожиданий именно этих культур, в глазах «подданничества» став победившей (а значит – легитимной) властью, а в глазах «параойхиальности» – властью, обеспечившей внешнюю экономическую стабильность, точнее, став первой за длительное время властью, не ухудшившей бытовые условия жизни.

В этом отношении сегодняшнее российское общество – это общество, в котором доминирует смешение культуры «не знающих и несвободных» и культуры «знающих, но несвободных». То есть основа нынешней власти – союз «несвободных», при раздробленности и исключении из политической жизни культуры «участия», «знающих и свободных» – под которыми, конечно, не могут пониматься истеричные «наследники Болотной площади» и штурмовавшие «Верхний Ларс» «новые параойкосы» – такие же «незнающие и несвободные», как и обезумевший электорат Ельцина 1996 года.

Само по себе смешение в доминировании указанных культур «несвободных» могло бы показаться неким смешением позднесталинского периода с брежневским.

Однако есть несколько важных отличий, радикально меняющих характеристики.

Во-первых, и сталинский, и брежневский периоды могли существовать и существовать относительно эффективно за счет того, что при доминировании культур «несвободных» культура «знающих и свободных» не только входила в их союз, но и играла там во многом решающую роль: доминировали указанные культуры, но их позиция и их поведение в целом направлялось и формировалось как раз этой культурой, которая не доминировала численно, но превращала их в дополнение себя самой – то есть в их «формальной несвободе» делало их, как не парадоксально, «несвободными культурами свободы». Проще говоря, культура «участия» была включена в политическое властвование и обеспечивала имевшийся инновационный и относительно творческий характер власти, власть для этой культуры в основном и воспринималась как «своя» власть.

В нынешнем варианте культура «участия» как таковая устранена из политического властвования. Это можно было бы рассматривать как исключительную проблему ее носителей, но на самом деле это в развитии есть проблема власти, приобретающей сознательно исключающий характер, поскольку система не имеет основного компонента, обеспечивающего как ее развитие, так и ее выживаемость.

Создана ситуация, когда власть, противопоставляя себе участие, создает ситуацию своей особой прочности на период отсутствия явных серьезных угроз, но доводит образующую ее твердость до хрупкости применительно к условиям неожиданных и несистемных вызовов.

Более того. Собственно, и в основах лояльности двух других культур по отношению к власти присутствовал ряд моментов, делавших эту лояльность продуктом определенного осознанного выбора их носителей. В отличие от сегодняшней ситуации, когда лояльность этих культур системе властвования носит характер принятия «того что есть», а не того, что стало продуктом самоопределения в поле реальных альтернатив (хотя бы в тот или иной исторический момент).

В этом отношении, если говорить предельно кратко, сегодняшняя комбинация политических культур из советского (его относительно поздней части) периода берет доминирование «параойхиальности» и «подданничества» (т.е. культур несвободы), из «ельцинского периода» беря ту потрясающую дистанцию, которая была проложена властью между собой и ведущими политическими культурами общества.

Напротив, вне ее преемственности с названным советским периодом оказывается как высокая степень интегрированности власти и носителей политических культур, так и особая роль включенной тогда в политическое властвование «культуры участия». А вне преемственности с «ельцинским периодом» – готовность власти делиться своими полномочиями с партиципантами, готовыми заключать с ней союз против системной угрозы.

Хотя в комбинации этих факторов можно увидеть и многие иные интересные аспекты.