Дмитрий Иванов «Крест и рок: «синтетический текст» Константина Кинчева»

До последнего времени единственной книгой о Константине Кинчеве оставался труд Нины Барановской «По дороге в рай». Спору нет, издание очень стоящее. Но это еще 1993 год — период, когда лидера «Алисы» накрывал серьезный мировоззренческий кризис, после которого он вышел обновленным, что позволило ему начать абсолютно новый период в творчестве.

Для многих Кинчев-поэт в этот период перестал существовать, но это очень ограниченный и несправедливый взгляд. В концентрированном виде подобную сомнительную точку зрения выразил Андрей Тропилло: мол, подлинный Кинчев погиб, а ныне выступает его двойник. При всей абсурдности и нелепости этого заявления, звукорежиссер ухватил главное: Кинчев победил себя прежнего, ветхого, отравленного гордыней и встал на путь духовного преображения, позволяющего полностью измениться внутренне и выстраивать творчество на иных основаниях.

О том, что произошло с Кинчевым исчерпывающе рассказывает кандидат филологических наук, профессор Дмитрий Игоревич Иванов в своей новой книге «Крест и рок: «синтетический текст» Константина Кинчева». Скажем сразу: это не музыкальная биография, а очень основательный, серьезный и довольно сложный для постижения научный труд. Творческий путь лидера «Алисы» в издании проанализирован сквозь призму синтетической языковой личности (СЯЛ) — термина, удобного для препарирования рокеров, ведь СЯЛ в комплексе рассматривает не только текст и музыку, но и манеру исполнения, мимику, жест, сценографию, логотипы, оформление альбомов и проч.

Установки синтетической языковой личности объясняются в книге с помощью еще одного непростого, но универсального термина — когнитивно-прагматической программы. Этот комплекс подходов к созданию песен отличается, по Иванову, особой уязвимостью, потому что в нем заложена возможность энтропии, приводящая к «когнитивным блокам» и глубокому экзистенциальному кризису, который заканчивается порою гибелью автора. Отсюда — постоянная апелляция к фигуре Александра Башлачева, которая служит в повествовании неким камертоном и воплощением пути (а точнее — тупика), по которому мог бы пойти и сам Кинчев.

Лидер «Алисы» интересен Дмитрию Иванову (и, безусловно, нам тоже), как исполнитель обошедший капканы, «егерей, открывших сезон» и порочного круга самообожествления. Это не случайность, не счастливая карта, а результат серьезного труда над собой, осознания ответственности перед поклонниками и, в конечном счете — Богом.

Переход Кинчева к религиозно ориентированному (чего греха таить — христоцентричному творчеству) прослеживается в книге как закономерный этап его творческой эволюции. Обоснование в книге дано очень серьезное — от трудов святых отцов до очень глубоких научных работ из области филологии, психологии и философии. Свою концепцию Иванов выстраивает не волюнтаристски, а с математической точностью, то и дело прибегая к емким формулам, позаимствованным из песке «Алисы» и постоянно сверяя путь Кинчева с ментально схожим путем Гоголя.

Так, в финальном куплете «Пасынка звезд» ученый обнаруживает апелляцию у Богу-Троице (недаром этот куплет исполняется сводням хором певчих церквей православных). Ядром же когнитивно-прагматической программы Кинчева Иванов небезосновательно считает триаду «Инок, Воин и Шут». Особенно ценно, что в издании прослеживается ее генезис. Ведь мало кто помнит, что в 90-е лидер «Алисы» ассоциировал себя с «Пророком, Воином и Шутом». Дмитрий Иванов подробно обосновывает червоточину, кроющуюся в этой формуле.

Книга «Крест и рок» настоящий кладезь, позволяющий интерпретировать не только шедевры русского рока, но и сугубо религиозную литературу. Скажем, именно после прочтения труда Дмитрия Иванова, становится ясно, почему в «Сказе о Петре и Февронии» княгиня-инокиня не дошила монастырский покровец. Ведь для православного христианина важен не итог развития, а сам процесс. Поэтому как не может быть в земной жизни в человеке совершенства, так и в подлинно христианском произведении — завершенности. Если кто еще в этом сомневается, вспомним, в каком виде до нас дошел второй том «Мертвых душ», на который Николай Гоголь возлагал такие надежды...