В.П. Щербак: «В плену немцы одно говорили: «Гитлер капут!»

«На передовой постоянно происходили перепалки между нами и немцами - траншеи находились близко»

Я родился 17 апреля 1925 г. в селе Рашевка Гадячского района Полтавской области. Родители мои были крестьянами-середняками, правда, коровы у нас не было, а в 1932-1933 гг. начался голод. Мне было всего 7 лет, но я хорошо помню, что весной 1933 г. мы уже воспрянули немножко, потому что жили рядом с лесом, где можно было найти прошлогодние желуди и груши, мы все это собирали и ели. Кроме того, на весенних липах появились пупинки, зародыши, мы их также рвали и ели. Потом начала расти зеленая лапчатая трава, ее варили и кушали. Короче говоря, выжили. А мать работала в колхозе в то время, мы пошли колоски собирать, оставшиеся после уборки, и каждый насобирал себе сумочку. Вдруг к нам подъехал бригадир верхом на лошади: нас, пацанов, кнутом отпорол как следует, потом соскочил с коня, все колоски растрепал и разбросал. Надо сказать, что вскоре все наладилось, хотя смерти от голода в селе были. Из других деревень приходили люди, приносили дорогие вещи и меняли на что угодно, только бы съестное; в основном, конечно, на картошку или хлеб. На всю жизнь мне запомнилось, как одна такая женщина сидела под забором, уже опухшая, да там и умерла.

В 1933 г. я поступил в школу, но учеников не кормили тогда, даже разговоров об этом не было; кроме того, мы тогда писали на газетах вместо тетрадей. Мы часто смотрели фильм «Чапаев», и не по одному разу, очень положительно относились к Чапаеву, он был настоящим героем для нас. Я вообще любил смотреть военные фильмы. До войны я окончил полных 7 классов, пошел в восьмой и одновременно учился на первом курсе горного техникума в городе Красном Луче Луганской области. Только я окончил первый курс, как началась война, учеба на этом прекратилась.

В селе, куда я вернулся после первого курса на побывку, о войне никто не думал и не говорил. Я был на рыбалке в воскресенье, и вдруг вижу, как самолеты летят; смотрю, покружились над расположенным недалеко лугом и начали сбрасывать бомбы прямо по траве. Это были не немецкие, а наши самолеты, им надо было разгрузиться. Как мы потом узнали, они вынужденно сбросили бомбы. Увидев такое дело, я прибежал домой, там говорят, что война началась (видно, по радио передали). Так мы и не порыбачили. Кстати, в небе над селом немецкие самолеты мы не видели, а вот наши отступающие войска проходили: они были окружены где-то впереди, на западе от села, выходили небольшими партиями по 2-5 человек. Жители их переодевали в гражданскую одежду, и они продолжали путь к своим, потому что немцы уже отрезали дорогу, а вскоре начали проверять всех проходивших по ней. Делали следующим образом: стоит немецкая машина, солдаты выходят из окружения, их тут же разоружают и сажают в машину. Потом куда-то увозили, я не видел, куда.

Немцы зашли в деревню так: мы как раз работали в поле, я помогал матери и отцу, в это время мы молотили хлеб. Я стоял на соломе, куда меня поставили хоть немножко помогать вилами, я же пацан еще. И вдруг слышно, что где-то недалеко рвутся снаряды; тут старшие мужики говорят, что, мол, немцы приближаются, надо быстрей по домам. Мы бросили работу, запрягли всех лошадей в повозки и быстрей домой ринулись. Когда стемнело, стало слышно, что по дороге к селу движется немецкая колонна, а у нас были люди, записанные в партизанский отряд. Один из них подполз к дороге, мы, пацаны, за ним сзади ползем, нам интересно, что же будет дальше. Он начал стрелять. Стрельнул раз, два, три, а мы смотрим, интересно. Как он выстрелил 3-4 раза, одна машина встала в сторону; видимо, попал в кого-то, не знаю. Вторая - тоже в сторону, колонна начала разъезжаться, освобождать дорогу, одновременно немцы начали стрелять по поселку из пулеметов зажигательными пулями. Вскоре загорелось несколько домов. Партизан в это время убежал. Потом немцы начали ходить по селу, и если кого живого поймают, то не церемонились, а сразу стреляли на месте, и ведь мирных жителей, там военных не было. Вот так. После этого случая в селе пошла настоящая ненависть к немцам, а село было большое - 1500 домов, 4 колхоза.

Старостой у нас в селе назначили какого-то человека, я его даже не помню, но в нашем районе старшим был бывший директор школы Боцула. Он поделил село на 10 дворов и начал землю отмерять на каждую «десятку», так что обрабатывали землю по 10 человек. Когда в 1943 г. наши войска окончательно освободили деревню, то начали привлекать к ответственности тех жителей, кто помогал немцам; когда дело дошло до директора, то повесили его прямо в селе. Полицаем стал Целуйко Михаил с нашей улицы, он не был мобилизован в Красную армию, хотя и был 1922 г. р. Своеобразный человек, с какими-то странностями. Когда пришли немцы, он пошел в комендатуру и стал работать в жандармерии. Стал старшим полицаем, был им долго, а в 1942 г. где-то под Харьковом прорвались наши войска и освободили нашу территорию. Представляете, так он сразу же записался в комсомольцы! Мы все были в комсомоле, но он не был, а тут быстро записался. Проявлял такую активность! Боялся, что за то, что он был полицаем, его станут преследовать.

Но вскоре вернулись немцы. Люди есть разные, не все хорошие, и продажные есть; кто-то немцам донес, что он был комсомольцем. Тогда они всех арестовали, и меня в т. ч., и в районный центр привезли в тюрьму. Так вот этот Михаил, когда его стали допрашивать, притворился невменяемым, но его все равно задержали. Нас тогда разделили: большинство задержанных решили отправить в Германию, а его - посадить в КПЗ в жандармерии. Мы на его допросе не присутствовали, но в щелочку смотрели, что ж там Михаил, когда еще в тюрьме были. А он, когда немец вышел из комнаты, вытащил изо рта какую-то бумажку и читал ее, а что там было, мы не знаем. Короче говоря, он удрал. После мне рассказывал, что кто-то ему подсказал: мол, ищи, выход есть. Он осмотрел помещение, где его с еще одним человеком держали, а там была ляда открыта на чердак; так они вдвоем связали свои рубашки, один другого подсадил, после второй первого втащил, в итоге вылезли на крышу, с задней стороны дома спустились и так удрали. После побега Михаил устроился священником в одном приходе в городке Лохвице. А потом, когда в 1943 г. окончательно пришли наши, то его забрали в армию. Он получил ранение, медаль «За отвагу», вернулся в село и все хвастал, что он искупил свою вину. Но все равно его забрали в КГБ, судили, и больше я его не видел. Самому же мне также удалось удрать из жандармерии; вернулся в село, вскоре пришли наши войска.

Освобождение деревни произошло в сентябре 1943 г. Накануне вечером немцы начали эвакуировать жителей, но мы спрятались в лес, они в селе кричат об эвакуации, а мы, 4 семьи, пошли в лес. Там было глинище, где мы глину брали, оно заросло деревьями, и было не видно из села, что там делается; мы выкопали окоп и в нем сидели. Немцы окопались на взгорке около села, мы сидим в глинище и вдруг слышим слова «Первый взвод!»; оказывается, пришла наша разведка. Они нашли нас в окопе. Отец говорит им, что мы - мирные жители; ребята нам поверили и рассказали, что сейчас сделают разведку боем в нашем селе. Расспросили нас, где немцы находятся, после пошли к селу, там началась стрелянина, то и другое. Мы ждем, вдруг немец в бинокль увидел окоп и из пулемета очередь как дал, после кричит: «Ком гер! Ком гер!» Отец немножко понимал по-немецки, говорит: «Нечего делать, надо идти, а то перестреляют нас!» Мы сперва хотели обойти глинище, но немец кричит, мол, идите прямо по нему, а то открою огонь. Так мы еле выкарабкались, немец привел нас в штаб; смотрим, один убитый немец лежит, второй, вот и результаты разведки боем. Оказались мы в штабе, там другой немец сидит с большой кокардой; слышим, он приказывает, чтобы нас отвели в центр села, в комендатуру. Приставили двух немцев и повели нас туда. В это время наши уже были на подступах к селу, неожиданно дали сильный артогонь, и он как раз пришелся по тому месту, где нас вели; сопровождающие немцы от снарядов убегают, а мы кинулись в другую сторону, и ушли. Куда дальше? Решили пойти к моему дяде, у него был подвал хороший. Прибежали туда, уже вечер, переночевали в подвале, а утром уже наши войска заняли деревню. И каких-то особых боев не было. А немцы ушли, их наши дальше добивали.

- ''На какие работы немцы мобилизовывали мирное население?'''

- Сам я зондерфюрера я не видел, мы в основном колхозные работы выполняли, кроме того, окопы и даже противотанковый ров копали. Зимой заставляли дороги от снега чистить, чтобы немецкие машины ходили, причем норму давали - не меньше чем по 20 м на человека, а высота-то снега была по 1,5-2 м! И стоял надзиратель, всегда из немцев, смотрел, как мы работаем. А так их частей в деревне не было, разве только при сельсовете, как раньше у нас была милиция, а у них считалась жандармерия. Был отдел, в котором служило человек 5-6 немцев, не больше.

- ''Как-либо новости о положении на фронте Вы в оккупации получали?''

- Нет, немцы не рассказывали. Партизаны что-то приносили, но все-таки люди относились к таким новостям с подозрением, все-таки неофициальная информация.

- ''Партизаны в округе действовали?''

- А как же! Были даже подпольщики в деревне, они в лесу сидели; к нам в область заходят брянские леса, так что партизаны в лесу окопались. Там были склады, и они действовали в районе. По ночам в село за продовольствием приходили, проведывали семьи, ведь немцы по ночам не ходили, а были полицаи, с таким боталом. Оно трещит: полицаи боялись и трясли его постоянно, сообщали всем - мол, мы тут, в т. ч. и партизанам. Немцы семьи партизан преследовали, некоторых забрали в неизвестном направлении, никто не знал куда, но часть наверняка расстреляли. Но у нас не было таких, кто пошел на сотрудничество с немцами в вопросе выдачи семей партизан. Раскулаченных вывезли из деревни, их не было, у них были другие места жительства - север и Архангельск.

Да и то сказать, даже раскулаченные по-разному к советской власти относились. К примеру, у нас два брата жили зажиточно, были у них коровы и лошади; как их раскулачили, то на север отправили, а я дружил с их детьми, мы были однолетки. Когда я демобилизовался, как раз один из них приехал в деревню погостить и попросил председателя колхоза в своем бывшем доме, который стал колхозным двором, организовать вечеринку для односельчан. Председатель разрешил. Туда пришел один человек, принимавший активное участие в раскулачивании; он был такой пропойца, прокуренный и неграмотный, но его тоже пригласили. Приезжий рассказывает о себе и говорит: мол, где же советская власть была раньше, надо было раньше семьи вывезти, чтобы он хвосты не крутил волам. Оказалось, что он стал в Архангельске директором целлюлозно-бумажной фабрики, его брата тоже назначили директором завода, дети учатся в Москве в университете. Короче говоря, дорогу пробили себе. «А ты, Охрам Тарасович, каким был, таким и остался!» - показал он на участника раскулачивания. Тот в ответ: «Да, Иван Семенович». Так и было.

После освобождения села начали мобилизовывать в армию мужчин 1923-1924 гг. р. Я пошел добровольно, у меня мать так плакала за мной, но я сказал: «Все друзья уходят, и я пойду». Так что я пошел на сборный пункт, и нас отвезли в военкомат, но не в наш, а в полевой, расположенный в городе Драбове Полтавской области. Мы там побыли недели две, нас почему-то продержали в военкомате, потом посадили в эшелон и говорят, что не всех, но более грамотных людей отобрали на учебу. Сказали, что мы поедем в какое-то училище вглубь России, нас довезли до ст. Муром Владимирской области, мы там простояли два дня. Снова нам говорят: мол, никакой учебы не будет, эшелон поворачивают на Смоленск. Ну что ж, поехали в Смоленск.

Приезжаем в Москву, мы все еще были в гражданской одежде. При подъезде нас предупредили, что проезжаем столицу; если поезд остановится, чтобы никто не ходил в туалет под вагоны, Москва же! Стоим час, два, три, и тут часов в 10 вечера начинается такой салют! Это было 7 ноября, оказалось, что салют давали в связи с освобождением Киева. Город - наш! Дальше нас повезли в Смоленскую область, в деревню Воскресенье, где определили в лесу, предупредив, что мы сами будем строить для себя землянки. Это был 36-й запасной полк, там нас начали учить с утра до вечера. Я попал в лыжный батальон, лыжи как прицепят утром, только вечером их снимаем. Стоять было поначалу тяжело, потом ничего, привыкли. Выдали маскхалаты. Кормили плохо, пусть и три раза, но никто не жаловался, в основном была капуста и картошка. Часто стреляли из длинных винтовок Мосина, давали по 10-12 патронов на стрельбище, за месяц мы были на стрельбище раз 10, преподавателями были офицеры, очень грамотные. Конечно, в части была строгая дисциплина, но без нее в армии нельзя. Примерно через месяц нам говорят, что формируется маршевая рота. Погрузили нас в поезд, и поехали мы в Белоруссию, в город Чаусы, но до самого города мы не доехали, потому что там все еще были немцы; наш эшелон встал около города недалеко от передовой. Я попал в 882-й стрелковый полк 290-й дивизии, меня назначили командиром направления связи в полку. Другими словами, я был телефонистом.

25 декабря 1943 г. полк пошел в разведку боем. Примерно за час до рассвета начала работать наша артиллерия, артподготовка длилась целый час, после этого наши передовые части пошли в наступление. Форсировали реку Проню (это небольшая речка), где-то делали самодельные плоты, а кто и вплавь переправился, где-то даже вброд переходили речку. Сопротивление было большое, но мы заняли три немецких траншеи; помогло то, что все были в маскхалатах, на фоне снега удобно было скрываться. С другой стороны, наступать было трудно, т. к. снега - по колено. Немецкие позиции мы заняли быстро, на рассвете начали проверять окопы и траншеи, проводить зачистку. Я заскочил в один блиндаж, там сидел немец, офицер, я на него автомат наставил и говорю: «Выходи!» Он вышел, такой здоровый, а я малый ростом; можно сказать, что я в армии вырос, а то был подросток, немец был намного больше меня. И вот когда я его вел, надо было перескочить через траншею; так он, здоровый бык, перескочил через нее, а я свалился в нее. Он мне руку подает, я же ему кричу в ответ: «Стрелять буду!» Короче говоря, в итоге сам кое-как выкарабкался и повел немца в штаб, который все еще располагался на исходных позициях. Тут идут навстречу разведчики, спрашивают: «Ты куда его ведешь?» Как куда, надо же в штаб сдать пленного! Но разведчики мне говорят: «Подожди-ка, сперва мы с ним поговорим!» И как начали бить пленного, разбили нос немцу и ушли. Я его повел дальше, привел в штабную землянку, там сидел начальник штаба: «О, ты где его взял?» Я рассказал, как в блиндаже дело получилось. «А что он весь в крови?» - поинтересовался начштаба. «Да разведчики его побили!» Ну ладно, оставил его тут, а сам по приказу начштаба стал налаживать связь.

Наш полк наступал до 2 часов дня, потом пошел дождь, намокли маскхалаты, тогда ребята начали разрывать и снимать их, чтобы свободней чувствовать. Примерно в 3 часа немцы пошли в контрнаступление, это был мой первый бой. Я сидел в землянке, когда мне старший сержант сказал: «Порвало линию, видимо, перебило где-то; я сам пойду исправлять, т. к. у тебя пока опыта мало. Ты сиди с телефоном, жди, я буду звонить». Хорошо, я сижу себе с телефоном. Смотрю, заскакивает наши один офицер, автомат хватает и выскакивает (дело в том, что в землянке автоматы были сложены кучей). Ну ладно, мне он ничего не сказал, значит, так надо; я продолжаю сидеть у телефона. Потом заскакивает второй командир и кричит: «Ты чего тут сидишь? Там немцы!» Я схватился, аппарат через плечо повесил, взял автомат и выскакиваю из землянки. Действительно, смотрю: в 200 м от землянки идут цепью немцы и периодически стреляют. Что делать? Побежали мы по направлению, куда большинство, туда и я иду. Потом пошли немецкие танки, такая сила, что мы попадали, а они прошли мимо и снегом от гусениц понакрывали нас. Но мы все равно отряхнулись и побежали дальше. Знаете, в этом снегу было не холодно, а прямо жарко! Но люди не были как следует обучены, начали сбиваться в кучу, и немецкие танки били прямо в середину таких больших групп. На всю жизнь я запомнил, как танковые гусеницы наматывали человеческие кишки. И разбили наш полк там в пух и прах. А мы добрались до своих, попался командир части, выстроил кое-как спасшихся, ему нужны были связисты; он увидел телефон на мне, и сразу же приказал: «Отправляйся немедленно на исходные позиции!» Я пошел на исходные, откуда мы начали наступление после форсирования реки. В том бою в полку погибло очень много солдат: из 46 односельчан, кто вместе со мной попал в полк, после разведки боем осталось 10. Постепенно полк организовался, нам пришло пополнение, и всю зиму была активная оборона. Мы вели наблюдение, всегда держали границу начеку. К счастью, во время разведки боем мы все-таки форсировали реку, и закрепились уже не перед нею, а за ней.

Стычки во время обороны случались нечасто, и были довольно мелкими. Зато постоянно на передовой происходили перепалки между нами и немцами: передовые траншеи находились так близко друг к другу, что можно было кричать, и все слышно. Немцы все время агитировали нас в рупор, чтобы мы сдавались. Некоторые из наших солдат, видно, в плен попали, говорили в рупор: мол, такой-то Иванов из такой-то части, живет в плену хорошо, к нему прекрасно относятся и все такое. Дальше шли угрозы, что нас ожидает расправа, если мы не послушаемся и не начнем массово сдаваться в плен и агитировать своих товарищей. Но у нас перебежчиков не было. Кроме того, немцы часто листовки разбрасывали, я читал; там все было то же самое - агитация на сдачу в плен. Т. к. я был в штабной землянке, то видел, как разведчики приводили к нам языков. В плену немцы одно говорили: «Гитлер капут!», причем все до одного. Конечно, выглядели они получше нашего брата, ведь немцы воевали на чужой территории, поэтому они грабили людей; в окопах на подушках спали и одеялами укрывались, а мы ничего такого не видели, сидели в окопах и мерзли. Но у нас была душа выносливее.

Оборона продолжалась до 25 июня 1944 г., когда наша часть наконец-то перешла в наступление. За пару дней до этого началось генеральное наступление наших войск, как я позже узнал, это была операция «Багратион». Мы пошли на Могилев, артподготовка началась за час или полтора до начала атаки и били изо всех видов орудий. Правда, на нашем участке не было «катюш», била в основном артиллерия, дальнобойная и средней дальности, а потом поднялись люди и пошли с криками «Ура!» Мы знали, что будет очень сильное и безвозвратное наступление, но, честно признаюсь, такого мощного артогня у нас никто не ожидал. Немцы оставались в первой линии, но огонь по нашим войскам был слабый: чувствовалось, что кто живой остался, предпочитали выскочить из окопов и кричать «Гитлер капут!», чем сопротивляться. До Могилева мы форсировали Днепр. Перед этим сказали, что в разведку пойдут 4 человека от нашего полка, которым будет присвоено звание Героя Советского Союза. Попала в группу и моя фамилия. Мы подготовили одну палатку, сделали деревянный каркас, на который натянули палатку, набили хвоей и вечером начали переправу на этой самодельной лодке. И вот 4 человека отправились на другой берег Днепра: 2 разведчика, я как связист и автоматчик Миргородский. Во время переправы один разведчик по фамилии Звягинцев оторвался от палатки, вода была не очень холодная, все-таки лето, но течение было очень быстрым; он плавать не умел и утонул. Гребли мы кто чем, кто заранее приготовил доску, кто руками; к счастью, немцы нас не заметили. Мы должны были разведать берег, я сообщил по телефону, что мы - на том берегу (специально тянул за собой линию). Мне ответили: «Подтвердите ракетой!» Дали мы сигнал. В итоге выяснилось, что наши соседи раньше форсировали Днепр, поэтому немцы нас не заметили, а сосредоточились на соседях, которые вообще продвинулись дальше. Так что званий нам не присвоили.

Когда переправлялись основные силы нашей дивизии, то по ним не стреляли, и только когда мы прошли километров 30, тогда немцы начали обороняться, и завязались сильные бои и на подступах к Могилеву, и в самом городе. Одна женщина - жительница города забралась на крышу многоквартирного дома, рядом с которым стояла немецкая артиллерийская батарея, сильно нам досаждавшая, и лично корректировала огонь наших орудий; в итоге немцы были подавлены, и мы уничтожили батарею. Тактика по освобождению города была такая: последовательно выкуривали немцев из домов, превращенных в опорные пункты, но когда немцы убедились, что не могут сдержать Могилев, то начали массовое отступление, в сторону Минска. Мы же начали их догонять.

Во время быстрого продвижения наши тылы немного отстали. Однажды я получил задание из штаба полка поехать вперед в деревню, где намечалось организовать отдых и обед. Я ехал на велосипеде по тропинке вдоль опушки леса, слева тянулся кювет, с другой стороны справа была спелая рожь. Вдруг я увидел валяющуюся на земле немецкую пилотку, остановился и поднял ее; какой-то инстинкт подсказал мне, что надо посмотреть в кювет. Там я увидел лежащего немца, который не подавал признаков жизни. Но когда я сделал 2-3 шага назад, он напал на меня, пришлось бросить в него велосипедом. Пока он пытался остановить летящий велосипед, то упал, тогда я наставил на немца автомат и приказал ему лежать. Я немного говорил по-немецки и выяснил, что противник был ранен и брошен немцами, а во ржи скрываются остатки немецкого пехотного батальона. Я с нетерпением ожидал подхода своих, держа немца на прицеле. Минут через 15 на дороге появилась наша конная разведка, человек 8 или 10; впереди ехал начштаба полка майор Новогрудский. Я передал пленного начштаба, и мы цепью пошли по ржи. Взяли человек 25-30 немцев с поднятыми руками. Это произошло сразу после освобождения Могилева.

Далее наш полк пошел в сторону Гродно, Минск остался в правой стороне. Тут произошел еще один интересный случай. Мы наступали быстрей, чем отступали немцы, и однажды ночью наша штабная машина майора Новогрудского вырвалась вперед. Кроме майора, в ней были я, шофер и 2 разведчика. Дело в том, что из-за быстрого наступления командование дивизии заранее назначало полковой НП в определенном населенном пункте, и чтобы успеть все подготовить, надо было ночью на штабной машине переехать туда. Но оказалось, что в этот день немцы еще не дошли к тому поселку, где мы уже должны были разместить свой НП! Ночью мы перепутали колонну и присоединились к немцам; проехали около километра и только тут заметили, что колонна - не наша! По знакам определили: увидели немецкие кресты - один, второй… Тогда Новогрудский приказал развернуться и двигаться навстречу колонне; немцы заметили нас и начали стрелять, но было уже поздно, и мы прорвались к своим. Они кричали что-то, но там разве разберешь… Конечно, мы отстреливались, но не скажу, попали ли мы в кого-то, ведь стрельба была неприцельная.

Под Гродно были очень сильные бои. Мост через реку Неман был взорван, тогда с помощью разного подсобного материала и лодок местного населения, которые мы нашли рядом, привязанных рыбаками, полк переправился на ту сторону. Лодки были всякие, в т. ч. разбитые, но мы их подлатали. Лодки были небольшие, на 2-3 человека, не больше. Наш 882-й полк форсировал реку и занял маленький плацдарм в районе моста; правда, наша артиллерия осталась на том берегу. Ночью, как обычно в таких случаях, немцы предприняли контратаку и потеснили нас к реке. Конечно, досаждал артогонь, но особенно опасно было то, что немцы активно кидали гранаты. Тогда я отступал, то не успел добежать до берега, немцы уже отрезали нас от основных частей. Так получилось, что у разбитого моста остались втроем я, радист и командир взвода автоматчиков; мы спрятались в укрытии под плитой взорванного моста. Вход туда был очень маленький, мы залезли с трудом, после чего связались со своими по рации и корректировали огонь артбатареи полка. Офицер корректировал огонь, но не давал координаты, а вызывал на себя. Дело в том, что мы сидели под плитой, на ней немцы поставили крупнокалиберный пулемет, практически нам на голову, и стреляли в сторону моста по отступающим. Но когда мы вызвали огонь, после нескольких залпов стрельба прекратилась. Пробыли мы в убежище более суток, пока через день на следующее утро нас не освободили наши наступающие бойцы. За свою находчивость я получил орден Красной Звезды. В итоге в боях за Гродно мы уничтожили очень много немецких войск, в городе пробыли недели две, и тут нам говорят, что наша часть направляется на берлинское направление. Нашей целью был Франкфурт-на-Одере, а дальше мы должны были наступать в сторону Берлина.

Но сначала нужно было пройти Польшу. Тут немцы сильные бои нам устроили: потери в полку были, хотя и не такие сильные, как в Белоруссии, уже в то время артиллерия и вооружение у нас было сильнее, мы стали явно превосходить немцев. Однажды во время наступления мы заняли немецкие траншеи, впереди была расположена деревня, откуда немцы оказали сильное сопротивление, потом перешли в контратаку, и траншеи пришлось оставить. Во время перестрелки был убит замполит полка майор Цацкин, я видел место, где он погиб. Почему-то запомнилась картина, как на бруствере лежало его тело, а вокруг были разбросаны злотые, которыми мы получали зарплату в Польше. Мы остановились на исходных рубежах, небольшая передышка; мы сидели в траншее, и я рассказал парторгу полка Хази-Охметову, что видел, где лежит тело майора. Он доложил в штаб полка, отправили партии разведчиков за телом, но никто не вернулся. Немцы их или в плен взяли, или перебили. Тогда мне дали двух разведчиков и еще двух солдат, после чего приказали вытащить тело майора.

Я понял, что в лоб подобраться к траншеям не удастся, и вспомнил, что когда мы наступали, я видел, как танки шли правее от нас; там грунт был мягкий, и они продавили колею гусеницами. Я повел разведчиков туда, так мы, скрываясь в колее, дошли до немецких траншей. Получилось так, что немцы еще эти траншеи не заняли, а наши отступили, так что траншеи пустовали. Мы прошли вдоль них и нашли тело Цацкина. Стянули в траншею, накинули на шею ремень и потащили, опять вернулись к колее и начали тянуть. Нас было шестеро, мы по очереди по двое по-пластунски тащили тело через нейтральную зону, и такая тяжесть была тянуть его, устал я страшно. Отдыхали, иначе было невозможно. Ррешили сделать так: двое тянут, двое подталкивают, а двое отдыхают. Дотянули его к своим, страшно смотреть: у майора на голове об землю была вытерта вся кожа, даже был виден череп. Страшно. Под конец я так пить захотел, что думал, умру. Как дотянули, вижу - стоит станковый пулемет на бруствере. Пулеметчик меня заметил и говорит: «Что, пить хочешь?» Я, конечно, ответил утвердительно. «Тогда ложись под кожух», - сказал пулеметчик. Я как лег, он открыл краник; вода была пусть и грязная, зато жажду у меня утолила.

В Польше мы брали крепость Осовец, тут немцы сильно оборонялись. За взятие крепости Сталин объявил благодарность всему личному составу полка. В итоге мы подошли к Франкфурту-на-Одере, но командование решило не идти в лоб, а обойти вдоль реки, чтобы дойти до Берлина, серьезных боев не было, но постоянно случались разные небольшие стычки. В одном из таких боев 13 марта 1945 г. в районе д. Айзенберг и взятия высоты 125,1 я вынес тяжелораненого командира роты связи, за что получил медаль «За отвагу». Когда мы занимали высоту, пехота была впереди, я должен был вовремя предоставить связь. Тут уже не считались, кто первым пойдет, кто последним: все рвались в бой, уже чувствовали конец войны. И вот мы попали под сильный немецкий обстрел, прямо под шестиствольный «ванюшин» миномет. Мы сидели на танке, преодолевая низину перед высотой, а снаряды у этого миномета имели страшное реактивное действие. И, как назло, снаряд разорвался рядом с нами, там была большая воронка, наш танк попал в нее: передок - там, а зад над воронкой висит. Командир роты связи капитан Киселев говорит мне: «Владимир, ты ранен!» А мне маленький осколок попал в голову и струйка крови пошла. Он только сказал это, как танк пошел под воду, мы давай вытаскивать капитана; как вытащили, оказалось, что Киселев тоже ранен. Капитан бледный-бледный, но чего-то соображает, только повторял: «Спасите меня! Спасите!» Рядом людей не было, все вперед пошли, тогда я его взял и начал тащить за руку, но тут немцы нас заметили и открыли пулеметный огонь. Приходилось залегать, капитан мне все повторял: «Не бросай меня!» Ну кто же бросит, он же командир… Потом ребят увидел и попросил их позвать какую-нибудь телегу, ведь надо было транспортировать капитана до медсанбата. Его туда привезли, там посмотрели и говорят, что надо срочно в глубокий тыл везти. И отправили его, после этого я с капитаном Киселевым не встречался. Так что вынес его. Мне хотели дать Орден Славы за спасение командира, но спасибо и за медаль.

Когда советские части заняли Берлин, мы немного побыли в районе города, после снялись с места и пошли на Эльбу; тут уже встретились с американцами и англичанами, это было 6-7 мая. Американцы нас хорошо встречали: я не брал жвачку, но они всякие подарки давали, особенно губные гармошки, фотографировались. Мы к ним тоже хорошо относились: и англичане, и американцы считались союзными войсками. Когда нам сказали, что Победа, устроили целый праздник, после все солдаты и офицеры кричат: «Домой!» Мы прошли маршем от Эльбы до Могилева, почти в то место, откуда началось для нас генеральное наступление, операция «Багратион». Там я прослужил еще два года. Демобилизовался в 1947 г., вскоре окончил Харьковский политехнический институт и начал работать.

- ''Как Вас встретили в деревне после демобилизации?''

- Нас было в одном полку 46 человек односельчан, после первого боя осталось человек 10. Я помню, что один наш земляк работал поваром: когда наш полк разбили, то провели настоящую тотальную мобилизацию, всех поваров, связных и ординарцев мобилизовали на передовую. Он попал в связь, однажды с катушкой бежал, и мы попали под сильный артиллерийский обстрел, а он бежал впереди меня метрах в 20. Представляете, прямое попадание в него! Разорвало на куски, осталось только окровавленное мясо от человека. Конечно, написали домой, что он пропал без вести. Когда я демобилизовался в 1947 г., то ко мне пришла его жена, говорит: «Скажи мне правду, вы вместе служили, ждать мне Алексея или нет, потому что у меня трое детей. Может, я свою жизнь еще успею устроить». Я ответил: «Катя, не жди, Алексея нет». Она мне была очень благодарна, что я ей сказал правду. Вот так встретили, а вообще в тот день, когда я приехал, можно сказать, что дверь не закрывалась: все шли и спрашивали о судьбе односельчан.

- ''Как часто обрывались линии связи?''

- Не скажу, что совсем уж часто, но было такое. Однажды произошло так, что порвало линию, я сам пошел исправлять. Взял в руки провод, иду и ищу порыв, смотрю, линия шла через трассу, там нашу линию держит немец. Я начал ему кричать, думал, обознался, может, свой. Он в ответ сразу начал из автомата стрелять, я тоже очередь даю; он падает, подхожу ближе. Лежит здоровенный немец, убит. А были случаи, но не со мной, что линию взял и пошел, а немец линию нашел и к себе в траншею или окоп отвел. Связист бежит прямо к нему, он - раз парня за шкирку, и языка к немцам потащил.

- ''Сталкивались ли Вы со случаями, когда немцы подсоединялись к нашей линии?''

- А как же, такое регулярно случалось. Распознаем только тогда, когда слышим разговор: раз немецкая речь - значит, подключились. Тогда уже идешь проверять.

- ''Как бы Вы оценили надежность наших телефонных аппаратов?''

- Хорошие, помех не было. Даже на расстоянии в километр, когда на отдыхе стоим, на фронте же не больше 200-500 м было, и все равно хорошо работали. А вообще мы старались натягивать колючую проволоку, по ней было лучше всего разговаривать, меньше всего помех.

- ''Чем Вы были вооружены?''

- Автомат ППШ, потом ППС. Первый удобнее, потому что у него в диске много патронов, спокойно стреляешь без перезарядки, зато ППС - скорострельный. И немецкое оружие подбирали, автоматы и пистолеты. Вот последний их автомат образца 1944 г., с немного изогнутым рожком, был очень хороший, а также пистолеты, особенно "Вальтер".

- ''Какое отношение в войсках было к партии, Сталину?''

- Очень хорошее: в атаке все действительно кричали: «За Родину! За Сталина!» Я даже когда в землянке такие крики слышал, это был лозунг, и никто никогда не говорил ничего плохого о правительстве.

- ''Как Вы поступали с пленными?''

- Отправляли в тыл, а как там с ними разговаривали, я не знаю. К немцам же я хорошо не относился, как к врагам

- ''Случаи самострелов среди пополнения были?''

- Всего один: узбек прострелил себе ладонь и кричит, мол, немец ему попал сюда. Но сразу определили, что это – самострел: все было горелое на ладони.

- ''Посылали посылки домой из Германии?''

- Нет, я не посылал, хотя и разрешали.

- ''Как складывались взаимоотношения с мирным населением в Польше и Германии?''

- Хорошо. Я не знаю за все время, что я прослужил, чтобы наши солдаты кого-то обижали или расстреливали. Хотя были случаи, что молодые хлопцы знакомились с немкой, но немцам постоянно пропагандировали: мол, если что случится, сразу же жалуйтесь в комендатуру. Так они четко бегали, чуть что. Даже были такие случаи, что солдаты идут к ним в деревню, а немцы заранее уже посылают докладывать в комендатуру. Сразу же приезжает машина оттуда, тогда немцы - сразу: «Русский солдат – гут, гут!» Мы действительно ничего плохого не делали, но и радушия между нами, конечно же, не было. А вот белорусы нас встречали очень хорошо, великолепно, они до сих пор меня в письмах поздравляют с Победой.

- ''Что было самым страшным на фронте?''

- Ничего. В первый бой было не страшновато идти. Наоборот, когда мы пошли в темноте вперед, перед нами разрываются термические снаряды, казалось, что это как будто в кино попал, нам было даже интересно смотреть. Но, знаете, я о своей жизни как-то не думал, только о том, что меня не убьют. Ведь сколько мое тело занимает пространства? Пуля что, обязательно сюда должна лететь?!

- ''Самое опасное немецкое оружие?''

- Шестиствольные минометы «ванюши», вот их все боялись.

- ''Как мылись, стирались?''

- Как только выберется момент, что отдых впереди ждет, если есть речка, сразу туда, там же и моемся и стираем, зимой мы стояли в обороне в основном, тогда устраивали бочки специальные для прожарки. А так вши постоянно заедали.

- ''Как кормили?''

- Сухпаек выдавался только офицерам, но нас кормили неплохо. Когда мы оказались в маршевой роте, то больше всего радовались уже побывавшие на фронте: они знали, что раз нас отправили на фронт, то кормежка станет хорошая. Нам тогда выдали паек на 10 дней. Сухари, сахар, консервы, все было, кушали вот так.

- ''Как хоронили наших убитых?''

- Если массово побили - то братские могилы, одиночки - в могилах… Но этим занимались не мы, а похоронные, или, правильнее, трофейные команды.

- ''Женщины у Вас в части были?''

- А как же! Мы относились к ним очень хорошо. Связистка Калмыкова в нашем полку была, вышла замуж за офицера, и по сей день они живут вместе.

- ''Были ли Вы все время убеждены в неминуемом поражении немцев и в нашей Победе?''

- Обязательно! Все были убеждены, только не знали, когда же война закончится.

- ''Получали солдаты какие-либо деньги на руки?''

- Да, получали: когда мы в Польше стояли, то нам платили злотыми, в Белоруссии же – рублями. Мало, но все-таки регулярно.

- ''С власовцами столкнуться довелось?''

- Только один раз: я видел, как разговаривал с одним таким подполковник, он его застрелил. Парень был из Ивановской области, так он землю горстями ел, чтобы не стреляли, но все равно его убили. Также мне рассказывали, что в нашем полку солдатам пришлось столкнуться с власовцами в одном бою, так один из них сильно убивал наших, и не сдавался, гад. Даже когда к нему подобрались, он одного солдата прикладом ударил, но не видел, что сзади еще наш подкрался с автоматом, он его и убил. А тот, кого власовец прикладом стукнул, в итоге остался жив.

- ''Ваше отношение к замполитам?''

- Нормальное, они свою работу делали. Цацкин был нормальным человеком. Хотя я с ним мало встречался, но он был бесконфликтный мужик. И смершевец у нас в полку был, но с ним я не пересекался.

Интервью и лит. обработка - '''Ю.Трифонов'''