«Власть и оппозиция в поисках нового политического языка»

Коллаж © KM.RU
Коллаж © KM.RU

Власть ищет язык, который позволит ей и дальше успокаивать народ. Оппозиции же, наоборот, требуется мобилизация недовольных

Выбирая язык, на котором оно будет общаться, общество выбирает имена. Выбирая имена – выбирает оценки. Выбирая оценки – выбирает свое будущее. Если мы предложим обществу выбрать между, скажем, капитализмом и социализмом, то большинство выберет социализм. Если же между тоталитаризмом и демократией – то большинство, скорее, будет за демократию. Если мы вынесем на референдум вопрос и сохранении союзного государства, то наверняка получим положительный ответ. Если же вопрос будет, скажем, о желании жить в «независимой и процветающей Украине (Литве, Грузии, Молдавии и тому подобное)» - тоже положительный.

Выбирая язык, мы выбираем, что чем называть. Отсюда становится ясно, что мы чем считаем, и, соответственно – по каким законам к этому относимся.

Кто выберет рынок, если назвать его «стихийно-хаотичным развитием экономики»? Кто откажется от плана, если определить его как «социально-ориентированное регулирование экономики»?

Вопросов тут возникает два. Первый: выбранный язык описывает сущностные моменты явления (в которых, собственно, все дело, вся полемичность), или же его вторичные, несущественные проявления? И второй: соответствует ли он тому языковому и культурному типу, который характерен для той массы, интересы которой данным языком хотят агрегировать и которую хотят политически отмобилизовать.

Есть, правда еще и третий момент: согласуется ли используемый язык со стилем и реалиями исторической эпохи. Представьте себе, что большевистские призывы отдать землю крестьянам были бы сформулированы в стиле писем и указов Емельяна Пугачева. Ясно же, что в таком виде они заинтересовали бы лишь любителей старины, хотя по сути своей они предельно схожи.

Последний более или менее цельный в рамках своей, избранной, доктрины политический язык, имевший хождение в стране – это язык позднесоветской реальности. Он действительно, так или иначе, с определенной позиции отражал экономические и социальные реалии, имевшие место в обществе. Но историческая степень развития тех процессов, от которых он отталкивался (процессы классовой борьбы и индустриального общества) дошли до такой степени развития, что на этом языке отражались лишь в тяжеловесных, трудно воспринимаемых формах. В результате он настолько оказывался далек от повседневного и языка, и опыта, что утрачивал главное достоинство своего предшественника – языка большевиков и раннесоветской реальности – понятность, доступность и эмоциональность.

В результате, когда появился Горбачев, заговоривший на совсем ином, казалось бы, легко льющемся, свободном языке, он до какого-то момента почти что завораживал приведенное в восторг общество: «Смотри-ка, оно и говорить умеет!» «Говорящий генсек» казался таким же чудом, как летающая тарелка, женщина с хвостом или говорящая собака. 

Родство «языка Суслова» и «языка Горбачева» было в том, что в обоих случаях мы имели дело с многосоставным набором слов. При этом в первом смыслы реально были, но воспринимались с трудом, поскольку обозначавшие их термины были обобщениями обобщений. Во втором же смыслов не было вовсе, поэтому улавливать было нечего. Но поскольку на первый план выходило то, что а) язык «свободно льется», б) смысл с первого (и со второго тоже) прослушивания оказывался непонятен, то у слушателей, т.е. у общества, создавалось впечатление наличия некого важного смысла. Пока сохранялось впечатление новизны, обществу было интересно. Когда это впечатление прошло, общество попыталось понять, что же все-таки имеет в виду «говорящий генсек», но попытка оказалась неудачной. 

Однако Горбачев все же добился одного результата – требование к содержательности языка резко понизилось. И появившийся новый «субъязык» - язык прорабов «поздней перестройки» - оказался неким смешением «слов, не значивших ничего» и слов, означавших что-то, прямо противоположное понятиям, привычным с советской эпохи. Это в той степени, в какой ставилась задача простой игры в слова, поражающей воображение слушателей. Там же, где ставились более прагматические цели – демонтажа существующей реальности, в язык вплеталось нечто, обладающее способностью разрушать сущность старых смыслов. То есть единственный реальный смысл, который включался в этот язык – был смысл передела, причем передела, как такового — отнять у общества и отдать немногим избранным (власть, собственность и так далее).

Единственная попытка предложить более-менее целостный язык была сделана, как ни странно, Гайдаром, попытавшемся говорить на академическом экономическом языке, который обладал почти всеми прелестями «сусловского языка», и потому не был никому понятен.

В целом, то, что утвердилось с тех пор в языковом политическом пространстве в общем виде было не языком перестройки, не языком демократии и не языком реформ – это, в наиболее полном вид,е было языком Жириновского, который наиболее талантливо выразил общую тенденцию: «Поскольку вы все (т.е. общество) сдурели настолько, что судите не по практическим действиям, а по тому, кто какую ахинею свободнее наболтает, то я навру больше все – и могу на восьми языках».

«Язык реформ» также отвечал сущностным сторонам действительности, как сам термин «реформа» - характеру проводившихся в стране пертурбаций. Строго говоря, «реформа» - это именно «ре-форма», то есть модификация формы без изменения содержания. Пожалуй никто, как бы он к проходившим метаморфозам не относился, не решится сказать, что «реформы 90-х» были изменением формы прежнего общества без изменения содержания. В этом смысле они скорее относились не к «категории реформ», а к категории «революций», т.е. коренных и радикальных изменений действительности. Но поскольку они, с одной стороны, были направлены противоположно вектору, в котором совершались революционные изменения в России столетие назад, а с другой – вели не к прорыву в будущее (объективно необходимому), а к откату в прошлое, то эти изменения все же по сути своей были не революцией, а контрреволюцией.

Язык же, который использовался при этом, был не языком выражения и определения происходящих процессов, я языком некой «психотерапии», «заговаривания», «забалтывания» народа. Как только исчезла необходимость политической мобилизации масс на разрушение старой социально-политической системы, эти массы стали не нужны и встала задача не их мобилизации (они же, черт их дери, могли и впрямь начать создавать демократическое государство), а их успокоения, демобилизации.

Власть оказалась у тех, кто и хотел ее получить – преимущественно в интересах передала собственности и богатств страны. Этот передел привел к обнищанию большинства населения. Но как только это большинство начинало проявлять признаки недовольства, включалась политическая терапия: более или менее «тихий вкрадчивый голос», транслируемый почти по всем коммуникационным каналам, начинал завораживающе изливать поток слов, среди которых чаще всего повторялись наиболее к тому моменту разрекламированные: «Демократия… реформы… процветание… свобода… собственность… богатство… комфорт… возможности… свобода… реформы… процветание… комфорт… демократия…». У части общества после этой обработки терялись проблески начавшей появляться было осмысленности, и ее представители, утратив активность, с потухшим взором заторможено начинали кивать головой, повторяя все эти заклинания.

Поскольку по разным причинам эта психотерапия влияла не на всех, то в обществе сохранилась оппозиция, в значительной степени пытавшаяся сберечь хоть что-то из того, что было потеряно. Часть ее пыталась сохранить прежний, «сусловский язык», часть – пыталась реанимировать старый большевистский, часть пыталась пойти еще дальше и заговорить языком не то Пугачева, не то Минина и Пожарского. 

В результате доминирующей линией языка оппозиции в 90-е годы стало своеобразное воспроизведение ведущего принципа доминирующей психотерапии, только на место упомянутого языкового ряда «демократия-реформы» ставился более архаичный и не менее бессмысленный ряд «патриотизм-государство»: оппозиция в ответ на властный речитатив отвечала своим: «державность… государство… традиции… соборность… общинность… катастрофа… нищета…».

С одной стороны, у нее ничего не получилось: относительно живых слов, поскольку вектор был развернут в архаику, было меньше, и они были куда дальше от бытовых реалий, чем властный набор. С другой, и это очень важно, такой психотерапевтический речитатив может выполнять функцию демобилизации, сброса напряжения, но не политической мобилизации.

Власти нужна была общественная демобилизация, и она своей цели достигла, оппозиции же нужна была мобилизация, но, пытаясь ее достичь, она использовала инструментарий демобилизации и поэтому проигрывала все политические противостояния, на деле лишь усиливая воздействие властной психотерапии.

Однако власть за 90-е годы натворила столько, что ее словесная психотерапия все больше теряла свое воздействие. Собственно, к концу 90-х она вообще утратила всякую эффективность. И это привело власть к естественному выводу: словесный ряд надо менять, в полной мере использовав опыт оппозиции с учетом новых образных ожиданий общества. Появился новый психотерапевтический субъязык – язык нового правления, который можно условно назвать «языком «Единой России». В нем в нужной властям пропорции были смешаны и взятый из субъязыка «реформ» смысловой ряд «демократия-реформа», и позаимствованный у оппозиции ряд «патриотизм-государственность»; плюс к тому был добавлен выдернутый из позднесоветского языкового ряда компонент «эффективность-прагматизм». 

В результате власть получила возможность продолжать свою политику передела власти и собственности, еще крепче закрепляя их за собой. Одновременно она за счет выросших цен на энергоносители смягчала напряжение в обществе и продолжала его умиротворять новым психотерапевтическим рядом: «патриотизм… демократия… суверенность… государственность… реформы… прагматизм… свобода… эффективность… демократия… прагматизм… национальные интересы…».

Ряд, действительно, с точки зрения психотерапевтического воздействия оказался куда более эффективный чем прежний. Однако и у него есть недостатки. Во-первых, он не описывает ни происходящие в обществе процессы, ни сущность проводимой политики. Во-вторых, он может демобилизовывать (причем более эффективно чем раньше) – но не может мобилизовывать, не может организовывать и направлять общественное действие. В условиях, когда главной задачей является переход к новому типу производства и к новой цивилизационной эпохе, невозможно обеспечивать адекватное движение вперед, проводя политику демобилизации и снижения общественной активности.

Третий недостаток – отсутствие формулирования целей развития, социальных, экономических и политических абрисов того, что является целью развития. Действительное движение вперед требует его организации, определения контуров будущего, формулировки целей и этапов движения. Но для всего этого нужен не психотерапевтический речитатив, а полноценный политический язык, мобилизующий общество на движение, на достижение целей, на поиск путей этого движения.

И среди качеств и параметров этого языка можно выделить:
- обращение к реальным интересам общества, не к трактовке этих интересов властью, а к самим более или менее осознаваемым интересам. Причем если эти интересы неосознанны, то задача языка в том, чтобы помочь обществу их осмыслить;
- обращение к реальному содержанию исторической эпохи, возврату к включению в свой арсенал (и в перечень общественных ценностей) идеи исторического развития и прогресса;
- обращение к энергетике действия, к ориентации общества на прорыв, на движение в будущее;
- способность описать и объяснить как то, что сегодня происходит в обществе, так и то что делает или предлагает сделать активная часть общества;
- способность поставить в центр ценностей и проблем реального человека и его восходящего развития, а не предсказанного еще Стругацкими «гения-потребителя».

В конечном смысле проблема образования этого языка – это проблема общества и его развития. Но в более узком плане создание этого языка (или его вариантов) – это проблема тех политических сил, которые хотят на что-то претендовать в этом обществе. И здесь разница между теми, кто властью является и теми, кто на нее претендует, как раз в том, что если первым достаточно (правда, до известного момента) психотерапевтического речитатива лишающего общество воли на протест в ответ на те или иные глупости, которые делает власть, то для тех, кто на замещение этой власти претендует этого недостаточно, если только этот претендент на власть не хочет повторить судьбу оппозиции 90-х годов, имевшей все шансы на победу, но усыпившей саму себя патриотическими речитативами. Этой силе нужен язык, понимание сущностей происходящего и умение формулировать параметры и цели будущего.
 

Комментарии читателей
01.07.2013, 19:23
Гость: Русский

Мы предложили: Мир народам, фабрики рабочим, землю крестьянам. Отредактированная не в стиле Пугачёва, а в еврейском стиле, эта чудовищая ложь стала очевидной только через пару месяцев, что позволило нам сколотить "армию", защитницу наших "идей". Когда Россия восстала против наших идей, наша армия стала красной от крови Русского народа, который понимал только язык наших пулемётов. Другого языка в общении с Русским народом мы не знали, да и не искали. Мы просто истребили сословия, предпочитавшие говорить на чистом Русском языке. Став "законодателем мод", мы ввели на земле захваченной России наш жаргон, запретив к изучению Державина, Жуковского, Толстого, Достоевского. Мы запретили Полные собрания сочинений классиков, позволяя народу читать только "избранное" нами. "Язык постсоветской реальности" отражает готовность евреев, захвативших власть в 1917 году, ОТОВАРИТЬ свою власть. Одной из сторон этой реальности явилось то, что РФ оказалась страной 140 миллиона жителей, то есть на 460 миллионов меньше, чем ожидал Менделеев, исходя из динамики развития России. Еврейское управление страной привело к сокращению её народа на 460 миллионов человек. Поскольку евреи продолжают управлять страной, языком управления стал "язык реформ". ЧТО ВЕК ГРЯДУЩИЙ НАМ ГОТОВИТ? Боже, верни Россию!

01.07.2013, 18:58
Гость: Русский

Мы предложили: Мир народам, фабрики рабочим, землю крестьянам. Отредактированная не в стиле Пугачёва, а в еврейском стиле, эта чудовищая ложь стала очевидной только через пару месяцев, что позволило нам сколотить "армию", защитницу наших "идей". Когда Россия восстала против наших идей, наша армия стала красной от крови Русского народа, который понимал только язык наших пулемётов. Другого языка в общении с Русским народом мы не знали, да и не искали. Мы просто истребили сословия, предпочитавшие говорить на чистом Русском языке. Став "законодателем мод", мы ввели на земле захваченной России наш жаргон, запретив к изучению Державина, Жуковского, Толстого, Достоевского. Мы запретили Полные собрания сочинений классиков, позволяя народу читать только "избранное" нами. "Язык постсоветской реальности" отражает готовность евреев, захвативших власть в 1917 году, ОТОВАРИТЬ свою власть. Одной из сторон этой реальности явилось то, что РФ оказалась страной 140 миллиона жителей, то есть на 460 миллионов меньше, чем ожидал Менделеев, исходя из динамики развития России. Еврейское управление страной привело к сокращению её народа на 460 миллионов человек. Поскольку евреи продолжают управлять страной, языком управления стал "язык реформ". ЧТО ВЕК ГРЯДУЩИЙ НАМ ГОТОВИТ? Боже, верни Россию!

01.07.2013, 16:17
Гость: Русский

"Взгляд и нечто".
"О чём бишь нечто? Ни о чём".
Грибоедов А.С.

]]>
Загрузка...
]]>
]]>
]]>
]]>]]>
]]>
]]>
Сетевое издание KM.RU. Свидетельство о регистрации Эл № ФС 77 – 41842.
Мнения авторов опубликованных материалов могут не совпадать с позицией редакции.
При полном или частичном использовании редакционных материалов активная, индексируемая гиперссылка на km.ru обязательна!
Мультипортал KM.RU: актуальные новости, авторские материалы, блоги и комментарии, фото- и видеорепортажи, почта, энциклопедии, погода, доллар, евро, рефераты, телепрограмма, развлечения.
Карта сайта
Если Вы хотите дать нам совет, как улучшить сайт, это можно сделать здесь.