А государство, не исполняющее функций посредничества, управления и подавления, — это призрак

Можно дискутировать на тему, действительно ли Ельцин и Горбачев стремились разрушить СССР как единое государство, но факт остается фактом: их реальные действия привели именно к этому. Более того, представители США, страны-врага СССР, неоднократно признавались, что даже для них столь быстрое разрушение Советского Союза стало неожиданностью, из чего можно сделать вывод, что в данном разрушении СССР (по крайней мере, на том этапе) Вашингтон не был заинтересован. Эксперты считают, что американцы были заинтересованы в другом – в ослаблении СССР и установлении над ним определенного контроля. Но, с одной стороны, ослабление СССР и вело к его разрушению, рождало неспособность удержать в единстве свои территории. С другой стороны, сама субъективная стилистика и характер утвердившегося в конце 1980-х годов по инициативе Горбачева типа политической жизни вели к разрушению государственности, норм поведения и отношений.

Горбачев беседует о происходящем с журналистами итальянской газеты La Repubblica, 1991 год © РИА Новости, Александр Макаров

Существование большого полиэтнического федеративного государства требует наличия нескольких важных обстоятельств, «скрепляющих» государство на фоне общей формальной независимости субъектов федерации. Это следующие обстоятельства:

1) наличие для граждан страны общей смысловой идентификации;

2) консолидированный характер элит, живущих по относительно общим правилам и нормам;

3) наличие общенациональных политических структур гражданского общества, которые, даже соперничая между собой за власть и влияние, делают это в целом и едином государстве;

4) исполнение государством функций посредничества между социальными группами, а в федеративном государстве – между субъектами федерации;

5) исполнение государством функций управления;

6) исполнение государством функций подавления.

VII летняя Спартакиада народов СССР, 1979 год © РИА Новости, Александр Макаров

Общая смысловая идентификация среди прочего отвечает людям, живущим в стране, на вопрос: «Почему мы живем вместе, несмотря на то, что по целому ряду параметров мы сильно отличаемся друг от друга?». Консолидированный характер элит и общность правил, по которым они живут, приводят их к самоидентификации как единого начала, единой корпорации, которая правит данной страной, несет за нее ответственность и связана с ней своей судьбой. Общенациональные партии (или партия) исходят из своего представления о стране как пространстве осуществления своего политического проекта, воспринимая разделение страны как удар по своему проекту и сокращение поля своего влияния. Государство исполняет вышеперечисленные функции потому, что этого от государства ждут граждане и в случае добросовестного исполнения государством своих функций рассматривают его как нужное, выгодное и достойное того, чтобы ему подчиняться.

Разрушение в ходе перестройки значения коммунистической идеологии лишало граждан того самого ответа на вопрос – зачем народам СССР жить в одном государстве. Совместное проживание изначально оправдывалось именно тем, что народы страны вместе совершали социалистическую революцию, вместе строили социализм и теперь вместе строят коммунизм, то есть они объединены общим делом, отличающим их от стран другого мира. Если при этом утверждался тезис, что социализм построен неправильно или напрасно, а коммунизм строить вообще не нужно и бесполезно, то автоматически возникает вопрос: «А зачем тогда нам жить вместе?». Он был лишен ответа. Попытка же ответить на него тезисом, что, мол, теперь мы вместе вернемся в мировую цивилизацию, в цивилизованный мир и будем жить по рыночным законам, как минимум не убеждала в том, что это нужно делать именно вместе. Даже заманчивее казалось делать это порознь.

Одновременно разрушение КПСС и лишение ее монополии на власть означало разрушение единственной в рамках страны сложившейся общенациональной политической структуры гражданского общества. Новые партийные образования, создававшиеся в центре страны, сами не имели общенациональных структур и не могли в республиках заменить своим партийным влиянием «старую добрую партию». А структуры, конкурировавшие с КПСС в республиках, именно потому и конкурировали, что противопоставляли свою местную самоидентификацию ее общенациональной. То есть КПСС ослабевала, но на ее место приходила не некая «Партия рыночного обновления СССР» и не «Партия возрождения монархии и православия в СССР», а организации, идентифицировавшие себя по националистическому основанию и готовности к выходу (или спекулятивной имитации такой готовности) из состава единой страны. Здесь противостояние КПСС выглядело в первую очередь как противостояние республик центру, а противостояние центру не могло не быть сепаратизмом. Тем более что подталкивание и поощрение национал-сепаратизма в республиках само инициировалось и организовывалось частью центральной элиты, использовавшей национал-сепаратизм для ослабления своих элитных конкурентов.

Соответственно, республиканские элиты оказывались в противоречивом положении. Центральная власть все больше дискредитировала себя, а исходившие от нее инициативы пугали своей авантюристичностью и легко угадываемыми катастрофическими последствиями. Проводя их в жизнь, республиканские элиты дискредитировали себя в собственных республиках и невольно повышали популярность своих националистических противников на местах. Не проводя в жизнь инициативы центра, республиканские элиты выглядели консерваторами и противниками перемен и в этом случае уже подвергались ударам как из центра, так и со стороны националистов, провозглашавших себя «защитниками перестройки». Одновременно в центре в ряды элиты пробивались люди, которые производили на представителей республиканской элиты впечатление выскочек и парвеню. Они воспринимались как откровенная шелупонь, как нахальные, голодные и жадные политические проходимцы, с которыми нельзя иметь дело. Это означало, что о сохранении корпоративного единства элиты говорить уже не приходилось. И если раньше региональная элита хранила верность центральной власти, потому что в своей власти зависела от последней и лелеяла мечту самой подняться на тот уровень, то теперь верность центру грозила элитам на местах потерей своего положения, а шансы войти в круг центральной власти означали повышенные риски и включение в сумасшедшую игру без правил.

Милиционеры патрулируют улицы Тбилиси во время комендантского часа, введённого после трагических событий на площади перед Домом правительства 9 апреля 1989 года © РИА Новости, Лев Носов

Более того, центр требовал от республиканских руководителей стабилизировать положение на местах, но запрещал использовать те инструменты, которыми это положение можно было стабилизировать. А если и разрешал, то при первых же осложнениях отрекался от своего разрешения и объявлял действия республиканских властей самовольными и осуждаемыми: так это было, например, и в 1989 году в Тбилиси, и в 1991 году в Вильнюсе.

Таким образом, в разделе страны оказывались заинтересованы уже не только националисты, но и поставленная центром власть, для которой отделение республик теперь оказывалось возможностью как выйти из-под удара местных националистов, так и вырваться из-под воздействия обезумевшей центральной власти.

В конфликтах, возникавших на местах и между теми или иными национальными образованиями, да и вообще между любыми силами, центральная власть СССР в горбачевский период уходила от исполнения функции посредничества. То есть вместо того, чтобы своей властью принять решение и объявить его как обязательное к исполнению, указать, кого она, власть, в данной ситуации считает правым, а кого - виноватым, вместо того, чтобы выступить арбитром, оглашающим приговор, центральная власть устраивала длительные дебаты, организовывала бесконечные выслушивания прений сторон и, называя это стремлением к диалогу и поиску взаимоприемлемых решений, оставляла вопрос для урегулирования самими сторонами конфликта. То есть дело даже было не в том, что власть не решала конкретный вопрос, а подчас и разжигала конфликт. Дело было в том, что власть выставляла себя ненужной и неспособной выполнять посреднические функции.

Создавалась ситуация, подобная той, когда конфликтующие стороны обращаются в суд, а судья в ответ предлагает им договориться между собой и тогда, дескать, он, судья, объявит это своим решением. То есть он предлагает сторонам решить вопрос без него, передает им свои полномочия. Власть, призывающая в такой ситуации к диалогу, вполне естественно оказывалась столь же дисфункциональна, бесполезна и не нужна, как и подобный судья.

Одновременно внедряя установку на саморегулирование и развитие прямых связей между республиками и предприятиями, призывая решать вопросы на местах по своему усмотрению и «без ожидания инструкций», власть уходила от исполнения функции управления. Она не направляла процессы, она лишь наблюдала за ними, в лучшем случае вместо указаний и приказов посылая намеки, советы и призывы. Руководство экономикой осуществлялось не в целях обеспечения приоритетов развития страны и удовлетворения потребностей общества, а в целях самоокупаемости и частной экономической эффективности. Призывы и установки на развитие рыночных отношений (тем более – при отсутствии их инфраструктуры) означали уход государства и союзного центра из сферы управления экономическими процессами как раз на фоне их хаотизации.

Центр организовывал и интенсифицировал хаос, то есть не только не решал экономические проблемы и не приносил пользу стране и республикам, а приносил вред и все больше увеличивал масштабы этого вреда. С управленческой точки зрения центр становился бесполезным и вредным, так как, не исполняя свою управленческую функцию, он не исполнял то, для чего он в значительной степени существовал.

То же самое происходило и с исполнением функции подавления. Государство – это в любом случае есть машина для подавления одних интересов во имя других. В зависимости от того, какие интересы каким подчиняются, речь может идти о том, какое это государство. Но государство, в принципе не осуществляющее функцию подавления, есть несуществующее государство. Как писал Парето, «неспособность элит осуществлять подавление – свидетельство их деградации».

Ни в одном из национальных конфликтов, вспыхнувших в период горбачевского правления в том числе по вине власти, государство не смогло применить оправданных и эффективных мер подавления. Принуждение либо не применялось вообще, либо применялось в недостаточных размерах, не гарантирующих подавление конфликта. Или, когда в какой-то момент оно и было применено с позитивным результатом, после возникающего скандала власть не только не пресекала этот скандал, но и способствовала его развитию, а затем отступала и отрекалась от собственных действий, тем самым рождая ощущение безнаказанности и уверенности в том, что главное – оказать некое давление и поднять при этом больший шум. И тогда тебе обязательно пойдут на уступки, а ответить на твое давление подавляющим давлением не решатся. Либо же, наоборот, методы подавления конфликтов были чрезмерно жестки и жестоки, в результате чего вместо устранения причин и источников конфликта государство развязывало бессмысленную бойню с большим количеством человеческих жертв, лишь усугубляющих конфликт.

Государство, не исполняющее функций посредничества, управления и подавления, есть призрак. Оно требует полномочий, почестей и денег, которые элементарно не отрабатывает, а потому само провоцирует возникновение у жителей тех или иных регионов страны вопрос: «Зачем нужно жить под властью государства, которое не приносит тебе пользы и не выполняет своих функций?»

И на всю эту утрату государством своей функциональности и эффективности в 80-х годах накладывался уже не просто субъективный, но и просто личный фактор – собственная стилистика Горбачева.

Показателен, в частности, рассказ Горбачева о его действиях в канун ратификации Беловежских соглашений. По его словам, он сделал все для того, чтобы не допустить распада страны и ратификации этих соглашений. Он, по его же словам, даже написал личное письмо каждому депутату каждого Верховного Совета каждой союзной республики, призывая не голосовать за ратификацию.

Горбачев говорит об этом как о некоем чуть ли не мужественном поступке, не понимая, что сам этот поступок может свидетельствовать лишь о его политической профнепригодности, непонимания им природы политики и просто его элементарной глупости. Потому что такие письма могли лишь подтолкнуть колеблющихся депутатов к тому, чтобы голосовать за ратификацию Беловежских соглашений, поскольку с неизбежностью воспринимались не как довод, обращенный к разуму, а как свидетельство бессилия руководителя страны, свидетельство его неспособности и неготовности доказать, что в стране существует власть и сила, способная принудить к исполнению закона и сохранить страну. Эти письма Горбачева демонстрировали, что союзная власть не может ни через посредничество между республиками решить вопрос сохранения союзного государства, ни управлять экономическими и политическими процессами в нем, ни силой принудить к сохранению государства.

Технологии разрушения страны, в конечном счете, заключались именно в субъективных и стилистических моментах существовавшего правления и проводимой властью политики, провоцировавшей центробежные тенденции и сепаратистские тренды.

Был уничтожен смысловой ответ на вопрос, зачем столь разнообразным народам нужно жить в одной стране. Был уничтожен смысл этого совместного существования, причем без создания замещающего его нового. Была дискредитирована и уничтожена единственная существовавшая политическая структура гражданского общества, связывавшая воедино республики Союза. Элита была расколота и доведена до такого состояния, когда для ее республиканских компонентов разрыв с союзным центром и союзной элитой означал вопрос сохранения ее политического и статусного положения. Было остановлено исполнение государством своих основных функций. Не по тем или иным объективным причинам, а по субъективному решению высших носителей власти. Государство перестало осуществлять функции посредничества, ушло из сферы управления и отказалось от исполнения функции подавления, принуждения несогласных к соблюдению Конституции, законов и общепринятых норм взаимного существования. Это означает, что в СССР в конце 80-х функционально перестала существовать власть, а отсутствие власти означает отсутствие государства.